На полу у изголовья друга стопкой высились книги – «Сага о Форсайтах» Голсуорси, «Осень в дубовых лесах» Казакова, «Хазарский словарь» Павича и «Властелин колец» Толкиена. Их Севка чередовал, беря в руки то, что отвечало настроению, но непременно прочитывал все от корки до корки. Вечерами Севка листал свое, а я читал «Спорт-Экспресс». Перед сном мы перебрасывались парой фраз:
– Ну, как тебе старики Форсайты?
– Ничего, – довольно мурлыкал Сева, шурша страницами бессмертного произведения. – А у тебя что?
– Марадона похудел и ослаб, Роберто Баджо забил сто голов, Айртон Сенна выиграл Гран-при Австралии, Грецки сделал четыре передачи, Христо Стоичков вырвал для «Барсы» победу, а Мигель Индурайн снова обещает выиграть Тур де Франс, – отчитывался я.
– А Гомоляко [140] забил? – интересовался Сева.
– Нет, промахнулся!
Однажды Сева рассказал занятую историю, ее он вычитал в одном из больших романов. Сталин позвонил по телефону в редакцию молодежной газеты, и заместитель редактора сказал:
– Бубекин слушает.
Сталин спросил:
– А кто такой Бубекин?
– Надо знать, – швырнул трубку Бубекин.
Сталин снова позвонил ему и сказал:
– Товарищ Бубекин, говорит Сталин, объясните пожалуйста, кто вы такой?
После этого случая Бубекин пролежал две недели в больнице, лечился от нервного потрясения.
– Не хотел бы я при Сталине жить, – сказал я. – Всего-то сорок лет с тех пор прошло. Люди из тридцатых и сороковых, как бы они нам позавидовали. Теперь ведь все наоборот: на дворе – абсолютная свобода. Как в джунглях, каждый за себя, никаких законов!
– В истории такое редко случается.
– Интересно, долго это будет продолжаться?
– Нет.
– Думаешь?
– Уверен. Джунгли никому не нужны. Лет через десять все будет совсем по-другому.
– Как по-другому?
– Не знаю. Контроля у государства будет больше.
– Лишь бы к тоталитаризму не вернулись, – про себя я подумал, что свободу у нас теперь никто никогда отнять не сможет, зачем? Но на всякий случай решил уточнить у друга: – Ведь это невозможно?
– Не знаю. Сначала загнулся капитализм, его сменил социализм, а теперь и он загнулся, и всем снова нужен капитализм. Волна.
– А счастье по-прежнему далекое дело, – протянул я и провалился в сон.Утром мы завтракали простоквашей, ряженкой, сосисками с горошком или яичницей и отправлялись на учебу или на работу. Дорога была долгой, короче она становилась благодаря газетам. Как-то я прочитал: «Сносится Тишинский рынок. Все дореволюционные постройки и торговые ряды будут снесены, а на их месте появится суперсовременный рыночный комплекс». Как же так, как? Мой любимый рынок, каждый угол которого я знал с самого детства? Неужели его больше не будет? Зачем нам супермаркет? Я немедленно позвонил бабушке Оле.
– Да, – огорчила меня она. – Точно, сносят.
– А зачем?
– Все гадают, зачем? Где нам теперь продукты покупать?
– Да… А что же вместо рынка будет?
– На его месте Кобзон что-то построит.
– Кобзон? Он же певец?
– Теперь он мэн крутой [141] , – коротко ответила бабушка.
Не знаю почему, но выражение «мэн крутой» тогда было устойчивым и популярным.
