И вправду, вечером Саша рассказывал, что директор монетного двора в отпуске, но его заместитель ждет меня. Через неделю нас с Жилем тепло встречали на проходной Московского монетного двора, а вскоре мы разгуливали по самой закрытой части завода – производственным цехам, куда иностранцев вообще не допускали.
Нам подарили теплые, только что отчеканенные памятные медали,
угощали коньяком с пирожками, виноградом, докторской колбасой и сыром. Жиль был сначала тронут, а вскоре и вовсе потрясен, когда, рассказав о цели приезда, он получил молниеносный ответ:
– Однозначно эти производственные линии нам нужны. Берем!
Глаза Жиля округлились от удивления:
– Да? А вы, может, приедете во Францию, посмотрите, как все работает?
– Приехать приедем, – заулыбались наши. – Только все равно мы их берем. Две штуки. Сколько они стоят?
– Три миллиона долларов одна линия.
– Отлично. Значит, с нас – шесть миллионов. И… – тут российский переговорщик на мгновение задумался. – Еще такие же линии нужны для Ленинграда. Так?
Пока мы с Жилем приходили в себя от скорости происходящего, энергичный заместитель по телефону получил согласие на закупку еще двух линий для Ленинграда.
– Итак, – подытожил он, – всего нам надо четыре линии. Это – двенадцать миллионов долларов! Согласны?
Мой французский компаньон не верил в происходящее. Я, признаться, тоже, а заместитель уже разливал армянский коньяк, чтобы скрепить сделку.
– И вот что еще, – добил он. – Это важно. Заплатим мы сразу, а вот оборудование нам нужно не раньше следующего года. Устраивает?
– Oui, oui, bien sur [148] , – промямлил Жиль, вытирая пот со лба и оседая на стул, предвкушая барыши от выгодной сделки. Глядя на меня влажными глазами, он прошептал: – С русскими приятно иметь дело!
