Эта комната целиком занимала одно крыло дома и, несмотря на все ремонты и перестройки, походила больше на маленькую оружейную палату. Каждый предмет здесь — потемневшие перекладины на потолке, узкие окошки с железными ставнями, похожие на щели бойниц в толстых стенах, двери, заржавевшие замки которых издавали железный скрежет, а железные засовы дребезжали, печка, превращенная в музей оружия, — все это во всем своеобразии осталось с тех времен, когда здесь нашел прибежище прежний владелец-деребей. Полковник подошел к печке так, как обычно подходят к михрабу[77], и подозвал к себе Зулейху:
— Подойди, дитя. Смотри, Юсуф превратил комнату в маленький музей Освободительной войны. И скажи мне, что тут делают среди оружия эти топоры, мотыги и бороны? А ведь это тоже оружие… Во время войны народ пользовался в первую очередь ими…
Зулейхе вдруг захотелось прижаться к отцу, что она и сделала, и так продолжала рассматривать стоявшие на полках предметы: старые ятаганы[78], палаши[79], покрытые плесенью ручные гранаты и их составные части, на каждую из которых был прикреплен небольшой ярлычок.
Кроме того, там лежали еще и трофеи: измятые шлемы, остатки ремней, офицерский бинокль, один окуляр у которого был раздроблен пулей.
Полковник взял в руки измятую и избитую металлическую кружку и долго крутил ее в руках:
— Многие месяцы мы с Юсуфом пили из нее воду. А иногда если был, то ели и суп.
Юсуф постарался придать этой благородного вида и грубо отделанной комнате новый облик. Он с трудом приделал к стенам листы прессованного картона и фанеры, с помощью копий известных картин и целой груды современных вещиц.
Обстановкой комната походила на современный салон, который соорудили на театральной сцене, или, даже скорее, на убранство конторы и чем-то отдаленно напоминала кабинет Юсуфа в министерстве в Силифке. Здесь тоже были сосновый письменный стол, вращающийся стул, ножницы для бумаги, линейки, марокканские кресла и канапе[80]. Был предусмотрен даже маленький внутренний телефон, чтобы связаться с комнатой управляющего или с конюхами.
На рабочем столе и на стуле, прижатые дорогим пресс-папье[81] — чтобы их не унесло ветром, — лежали планы, каталоги новых сельскохозяйственных орудий и прочие бумаги… Опытный глаз в этой комнате мог рассмотреть наслоившиеся друг на друга два пласта жизни Юсуфа. Но Зулейха больше обращала внимание не на те предметы, что выдавали в хозяине комнаты карьериста, а на те, что показывали умение Юсуфа следовать всему новому. И это ей нравилось.
Зулейха уже достаточно привыкла к Юсуфу и его матери, но, несмотря на это, вновь встала чуть поодаль. С видом царицы, которая всегда стремится оставить дистанцию между собой и окружающими людьми, и в одиночестве принялась рассматривать фотокарточки, развешанные на стенах.
На одной из них Юсуф, склонив колени, стоял перед отцом и перевязывал ему рану на запястье. В момент, когда был сделан снимок, они оба смотрели в камеру и смеялись. Юсуф, заметив, что этот снимок заинтересовал Зулейху, вытащил из отделения письменного стола фотоальбом, чтобы показать и другие фотографии ее отца.
Юсуф одну за другой перелистывал страницы альбома и давал короткие пояснения. И из этих немногих невыразительных фраз перед Зулейхой сложился целый роман.
На одной из страниц обнаружилась мутная фотокарточка ребенка лет двух-трех. Юсуф спросил, показывая на снимок пальцем:
— Знаете таких?
— Нет.
— Посмотрите-ка повнимательнее.
— Откуда я могу знать.
— Это же вы на ней.
Зулейха не могла вспомнить эту фотографию. Возможно, после очередного сражения ее заказали у уличного фотографа, чтобы послать отцу. На голове у Зулейхи красовался огромный бант, один чулок сполз на ботинок, лицо все было размыто, потому что она качнулась, когда снимали. А может, она плакала.
Зулейха отвела взгляд от снимка:
— А как она попала к вам?
— Она выпала из книжки, которую мне дал ваш отец. А я потом как-то все забывал отдать…
У Зулейхи не было детских фотографий этого возраста. На языке все крутилось: «Можно я ее возьму?» Ей всегда было ненавистно просить даже самые элементарные вещи не то что у чужих, но даже у самых близких людей. А потом, что-то ей смутно подсказывало, что не следовало касаться воспоминаний тех лет.
Со следующих страниц альбома выпали еще две фотографии. Юсуф поднял их с пола и удивленно спросил:
— Как они сюда попали?
Он бросил их на стол, чтобы потом убрать в другое место. Заметив интерес на лице Зулейхи, он снова взял их и протянул девушке:
— Это я. Фотокарточка сделана за год до Мировой войны.
Зулейха мельком взглянула на снимок и сказала:
— Странно, а разве тогда шляпы не были запрещены[82]?
— Запрещены, но только у нас в стране… Это было снято во Франции…
— Во Франции? Так вы были во Франции?
— Да, чуть больше двух лет.
— Но вы об этом никогда не рассказывали.
— Наверное, просто не было подходящего случая.
