Даже сейчас, хотя прошло уже столько лет, Зулейха все еще хранила в сердце неповторимую прелесть тех часов и видела, как рядом с ней в гражданской одежде светлых тонов идет отец, все такой же подтянутый и стройный, держа спину прямо, как когда носил военную форму в городе.
Никакие обиды не могли стать предметом их разговора, потому что у них не было воспоминаний об испорченной дружбе и любви. Несмотря на это, они испытывали чувства сомнения и стеснения, как двое только что помирившихся людей, и разговаривали, будто боясь раскрыть ту симпатию, что чувствовали друг к другу.
И все же Зулейха оказалась смелее.
Ей захотелось прикрепить отцу на воротник цветок, который она сорвала с куста, что рос на краю дороги. На гражданском жакете отца петлица на воротнике оказалась зашитой, но Зулейхе удалось распороть сметку кончиком английской булавки.
Полковник стоял прямо и с высоты своего роста все время, пока Зулейха была занята, смотрел на ее лоб, нос, губы, казавшиеся пятнистыми от игры света и тени.
Когда Зулейха подняла голову, сказав «готово», она перехватила этот взгляд украдкой и рассмеялась. Полковник отвел взгляд с волнением мужчины, которого застали за тем, что он с близкого расстояния рассматривает лицо женщины, которая повернулась в другую сторону. Они оба обернулись и, улыбаясь, пошли дальше.
Зулейхе с удивлением открывалось, что отцу с дочерью, как и двум страстно любящим друг друга людям, может нравиться внешность друг друга. И волноваться, когда разглядываешь черты лица и фигуру.
Ей было приятно, когда иногда она случайно касалась отца. Какое-то время Зулейха плелась следом за отцом. Но потом вдруг подошла, взяла отца под руку и принялась играть его рукой, которая невероятным образом осталась тонкой и белой, несмотря на все тяготы прожитой жизни.
Они боялись испортить эту идиллию, которая началась по непонятным причинам, как в иное время вспыхивает любовь, а потому избегали серьезных разговоров и болтали о всяких пустяках. Их больше занимали не слова, они следили за взглядами, интонациями и движениями губ друг друга.
По дороге вперед они не следили за тем, куда идут, а потому на обратном пути заблудились и задержались до позднего вечера. Когда они вернулись, то застали хозяев дома сидящими за большим столом в саду рядом с бассейном. Недоумевая, они с нетерпением ждали их. Отец и дочь засмущались, как двое влюбленных, которых заметили, когда они возвращались со свидания. Матери, которая спросила, где же они были, Зулейха со смехом ответила:
— Не скажем. Это наша с папой тайна.
Зулейха снова взяла полковника под руку и усадила за стол подле себя.
Зулейха обычно вела себя со всеми холодно и отчужденно и до сих пор не вполне понимала, какими потребностями души она обязана тому, что так легко сблизилась с отцом. Может, это была реакция на смену обстановки и на улучшение самочувствия. Некий проходящий оптимизм, складывающийся из оживления и склонности симпатизировать. Но не столь важно, в чем же заключалась причина. Главное, что идиллия продолжалась, и отец с дочерью придумывали уловки, чтобы оставаться наедине. Когда они находились вместе, им нравилось окружать это новое для них чувство привязанности, эмоциями, которые испытывают недавно обрученные влюбленные.
Зулейха никогда не могла забыть вечера, когда они вместе с отцом взбирались на высокий холм, чтобы посмотреть на это море. Однажды вечером она неожиданно спросила:
— Папа, а вы любите литературу?
Полковник рассмеялся:
— В свое время очень много читал Намыка Кемаля[72]… До сих пор помню некоторые стихотворения Экрем-бея[73] и Тевфика Фикрета[74]… Но ты, наверное, имеешь в виду современную литературу, новые романы… Нет, дитя мое, я не читал… Кроме «Джезми»[75] ничего не знаю…
Зулейха не собиралась говорить ни о новых романах, ни вести с отцом дискуссии о литературе вообще и торопливо продолжила:
— Если я вам сейчас приведу несколько высокопарное сравнение, вам понравится?
— Ну говори.
— Вы знаете, на что похоже это море, что по вечерам заполняет долину?
— И на что же?
— На любовь, что без видимой на то причины за несколько часов заполняет сердца отца и дочери…
Они оба от природы не были людьми, которым свойственны романтические настроения, а потому всегда при общении оставались скрытными и неприступными.
Они всегда разговаривали о посторонних предметах, пытаясь скрыть, словно постыдную слабость, ту потребность друг в друге, которую испытывали.
