На днях, когда Энисе-ханым разговаривала обо мне с отцом, она обронила такие слова: «Видит Аллах, наша девочка исправляется». Вот, оказывается, какой испорченной я была раньше в глазах этой бедной женщины. Но вот ведь странно, мне даже в голову не пришло разозлиться на это. Что поделать, людей нужно принимать такими, какие они есть.
Эта деревенская женщина, обладающая удивительной жизненной силой, взяла в свои руки управление не только особняком Гёльюзю, но и нашим домом.
Частенько, оставив дела в поместье, она приезжает к нам и каждый раз остается дней на пять.
С одной стороны, Энисе-ханым главный управляющий в доме, с другой — прислуга. Не успеет прийти, как растворяет настежь окна, выносит просушить войлочные ковры, паласы, одеяла и тюфяки, выставляет на всеобщее обозрение мешки с грязным бельем, вместе со слугами занимается стиркой и готовкой. Упрямо чинит мои износившиеся вещи. Но, даже занимаясь такими, казалось бы, обычными делами, она сохраняет властный вид. Энисе-ханым добралась и до отца. Нас обоих она постоянно заставляет что-то делать, и ни у кого даже не возникает мысли ей перечить, не дай Аллах, и не выполнить ее приказания.
Но самое странное в ней не это. Энисе-ханым, конечно, женщина необразованная, однако, несмотря на это, я постоянно с ней советуюсь по поводу здоровья отца. Ее слова придают мне больше силы, чем все наставления врачей.
Всякий раз у меня сжимается сердце, когда она после того, как наведет порядок у нас на кухне, в чуланах, украсит все полки, говорит, что уезжает.
Внешне кажется, что я полностью смирилась с той жизнью, которой сейчас живу. Я почти не разговариваю, мало двигаюсь, в общем, становлюсь похожей на мать. Но все чаще меня охватывает страх. Мне кажется, что еще несколько напрасных попыток воспротивиться этой жизни, и я совершенно с ней свыкнусь.
Однако подумав, я поняла, что это невозможно. Я выросла совсем в других условиях и среде, нежели моя мать. У меня зародились определенные идеи, и, как придет время, мне обязательно захочется воплотить их в жизнь.
Мое сегодняшнее положение — лишь временное. Просто сейчас я вынуждена находиться здесь. Но в скором времени мы обязательно увидимся».
Сначала ему дали отпуск на три месяца. Ближе к весне он, казалось, немного оправился и даже несколько дней ездил на машине в казармы. Хотя это временное улучшение и обмануло Зулейху, она не уставала повторять:
— Папа, вам нужен более продолжительный отдых… Боюсь, как бы вы снова не разболелись…
Однажды вечером Али Осман-бей вернулся домой вместе с Юсуфом.
— Зулейха, мне нужно пройти полный медицинский осмотр, чтобы снова получить свидетельство. Завтра я собираюсь в Адану. Юсуф-бей поедет со мной. Он будет меня постоянно сопровождать, так что тебе не придется волноваться. Во всяком случае, дня через два-три я вернусь.
В больнице в Адане сочли, что полковника необходимо какое-то время понаблюдать, а потому вместо двух дней его поездка затянулась на все семнадцать.
Зулейху это уже начало беспокоить, и несколько раз она порывалась поехать в Адану. Энисе-ханым с трудом удалось ее удержать.
Слава Аллаху, письма от Али Осман-бея приходили каждые два дня. Кроме того, Юсуф все подтверждал, присылая снимки, на которых в самых разных позах был сфотографирован полковник в больничном саду.
После возвращения из Аданы полковник выглядел заметно посвежевшим. Как-то раз Зулейха спросила его об отпуске.
— Ты можешь быть спокойна, дочка. Теперь я могу отдыхать даже больше, чем хочу…
— !!!???
— Я ухожу в отставку. Не волнуйся. Ничего страшного врачи мне не сказали. Если захочу, они предоставят приблизительно на год мне право работать. Но лучше этого не делать. Хотя сейчас моей жизни ничто не угрожает, я все равно считаюсь инвалидом. А ты сама знаешь, что в армии полчеловека никому не нужны. Поэтому я подал в отставку по собственному желанию. Думаю, что ты тоже это одобришь.
Зулейха догадывалась, что отставка для отца как для человека военного — сильное потрясение. Поэтому она сделала вид, что поверила его спокойствию и радости, с которым об этом говорил, и улыбнулась:
— Ты правильно сделал, папа. Ты всю жизнь жертвовал собой, поэтому, как никто другой, заслужил право заняться наконец и собой.
Слова полковника обнадежили Зулейху еще и по другой причине: после отставки отца у них не было больше нужды жить в Анатолии. Они смогут вернуться в Стамбул или переехать в любое другое место, куда захочет отец, как только придет приказ из Анкары. Зулейха хотела, чтобы отец сам предложил это, и только легкими намеками старалась вывести его на этот разговор. Но прошло уже несколько дней, и Зулейха поняла, что отец и не помышляет о переезде. Ее стали одолевать сомнения. Как-то вечером равнодушным тоном она спросила:
— Папа, а что мы будем делать, когда придет приказ?
Али Осман-бей чуть заметно вздрогнул:
— Вот когда приказ придет, тогда и поговорим. А пока остается надежда, хоть и совсем небольшая, что моя просьба не будет удовлетворена…
