— Не подлягать, подкапывать под их надо! Ты думаешь, везде у них гладко получается? Думаешь, охотой мужик пойдет в ихнюю коммунию? То-то вот и есть! Они агитацию, а мы вдвое! Они стращать, а мы втрое! Они Сибирью грозить, а мы… а мы — геенной огненной, судом божьим пуще ихней Сибири народ в испуг ввергнем! Они мужиков на собранью сгоняют, а мы без собранья баб в сумленье введем, так что они ихнего колхоза пуще, чем черт ладана, бояться будут! А сами вы что? Чужие в деревне, без роду без племени, без родни, без друзей, что ли? Аль не должен вам никто? Да и коммунисты-то сами, Захарка с Антошкой, они что, праведники безгрешные, что ли? Чать, сам знаешь: Антошка за рюмку водки душу запродаст. Да и до баб, как кот охочий. Захарка тоже выпить не дурак, только подход правильный иметь надо. А ты подляга-ать!
И видя, что мужчины все больше накаляются от ее слов, Домна вздыхает:
— Э-эх! Была бы я мужиком!
— Во-во, елки зеленые! — завистливым фальцетом воскликнул Никита Твердышев, отчаянно скребя за пазухой. — Генерал ты, Домаха, да и только! Право, генерал. Нам бы такую хватку!
— А что, нам? — одним духом выливая стакан водки, ляскнул зубами о стакан Григорий Поликарпов. — Коли дружно, мы и сами нашим коммунистам соли подсыплем под горячее место!
Мужики оживились. Даже Митя, то и дело озиравшийся на окна, перестал трусить, отважно таращил свой единственный глаз то на Домну, то на Григория.
«Легко тебе людей-то поджигать! — угрюмо думал Матвей, глядя на раскрасневшуюся, разом помолодевшую хозяйку дома. — Сама свое хозяйство давно разбазарила, коней продала, денежки припрятала! Конечно, теперь нищему пожар не страшен».
А вслух сказал льстиво:
— Ума у тебя, Поликарповна, палата! Истинно сказал Никита — генерал! Только… не слыхал я что-то, чтоб генералы одной геенной огненной сраженья выигрывали. Ты что же, думаешь, я подлягу, так и лежать под ними буду? То-то вот и есть! Геенна — само собой. А ежели к ей вдобавок и взаправдушный огонек подпустить, во-от тогда, почует народ, на чьей стороне господь стоит.
Все помолчали. Хозяйка разлила из полупустых бутылок остатки водки. Выпив, крякнув, мужики склонившись над неприбранным столом, тихо принялись обсуждать план своей кампании против артельщиков.
Когда гости попрощались с дородной хозяйкой, Матвей, уходивший последним, задержался в сенках:
— Вот память проклятущая! Кажись, Поликарповна, у тебя в горнице кисет с табаком оставил! Пойдем, поглядим.
Войдя в горницу, он ласково подхватил Домну за полную талию, подвел к стулу, усадил и, деловито усевшись напротив, поднял на нее юркие, прилипчивые глаза.
— Ну, сватьюшка, давай малость побеседуем… — и, хлопнув мясистой, короткопалой ладонью по столу, решительно сказал: — Што тут было — само собой. Забывать об ём не надо, но и надежду особую класть не приходится. Головы умнее нас думали и ничего придумать не сумели. А ты вот послушай.
И Матвей начистоту выложил Домне, как посоветовал ему «свой» человек из района обойти надвигающуюся беду.
Спустя несколько дней под вечер, когда на улице особенно людно, через всю деревню, вызывая неслыханное удивление встречных, с котомкой за плечами прошагал Федька-Ребрышко.
Был он оборван, худой. Испитое с ввалившимися глазами лицо его заросло грязными рыжими волосами. Шагал он медленно, опираясь на палку, и смиренно кланялся всем, кто попадался навстречу. А перед старухой Авдотьей, которая первая повстречала его за околицей, даже шапку снял, когда кланялся.
На другой день рано утром Федька, чисто выбритый и потому особенно худой и бледный, явился в сельсовет. Захара еще не было. За столом в дальнем углу комнаты сидел один Андрей. Постоянный секретарь сельсовета, Лука Петрович, опять заболел, и Захар попросил Андрея на несколько дней его заменить.
Федька, увидев Андрея, на мгновение остановился с занесенной через порог ногой. Но потом, решившись, шагнул вперед, подошел к столу и сказал устало:
— Ну, здорово, сват!
Андрей поднял на него удивленные глаза.
— Ну, что смотришь? — понимающе улыбнулся Федька. — Думаешь, с того света вышел? На вот, гляди бумаги: на этом свете писаны.
И положил перед Андреем документ.
— Все зло помнишь? — тихо, с укором продолжал он, устало садясь на лавку. — А я вот, не помню… У меня, может, все нутро на Севере Дальнем вымерзло, и ничего в ём не осталось: ни силы, ни памяти.
Федька зябко поежился и передернул плечами.
— Хотя, промежду прочим, и мне на тебя есть за што зло таить. Не я ведь, а ты мне поперек дороги вставал, счастье у меня из рук выхватывал. А вот не таю. На мировую идти согласен.
Жалкий изможденный вид Федьки, его разговор, а главное, этот упрек парня в злопамятстве как-то обезоружили Андрея.
— Бумаги свои председателю покажи, — не глядя на Федьку, сказал он, стараясь суровостью тона скрыть свою жалость к недавнему врагу. И мягче добавил: — А злом с тобой считаться я тоже не собираюсь. Что было, то прошло. А теперь нам и вовсе делить нечего.
В совет вошел Захар. Федька встал, попытался даже вроде бы вытянуться по-военному, потом просто снял шапку и, жалко улыбнувшись, сказал:
