— Здравствуйте, Захар Петрович. Принимайте обратно на жительство.
Захар подметил непривычное для забулдыги подобострастие и усмехнулся.
— Здорово, коль не шутишь. Что, аль несладко живется в северных-то краях?
— До того тошно, Захар Петрович, аж повесился бы, — просто, без всегдашней рисовки признался Федька. — Волком бы взвыл да домой побежал.
— Ну, теперь, чать, не будешь с ножиком играть? — сказал Захар, разглядывая Федькин документ.
— Эх, Захар Петрович! Только дайте жить спокойно. Робить буду, про все забуду старое, семьей обзаведусь… Северные края, оне кого хошь на ум наставят, — с натужной улыбкой произнес Федька. — Я и теперь, как припомню — аж волосья на затылке шевелятся.
— Ну, что ж! — вставая, очень серьезно и строго посмотрел на Федьку Захар. — За ум браться хочешь — берись. Мешать не будем. Даже, на то пошло, поможем, в чем надобность будет. Но смотри, Федор… Уговор: мы тебя не тронем, пока ты нам мешать не будешь. Ввяжешься — не пожалеем! Ты теперь ученый, знаешь, чем это пахнет. Так-то вот. А сейчас — айда обстраивайся. В дороге, надо быть, измотался.
Сквозь суровые, угрожающие слова Федька услышал в голосе Захара скупую, но искреннюю ласку. И измученный томлением в чужом холодном краю, скитанием по лесам вокруг родной деревни, он, оттаяв от привета человека, которого считал воплощением зла для своей семьи, шагнул к Захару. С доверчивой признательностью в лице, неровным голосом, в котором сквозь волнение прорывались новые для Федьки благодарные нотки, сказал он, глядя попеременно то на Захара, то на Андрея:
— Жениться думаю я, Захар Петрович. Не будете препятствовать, а? Жизней хочу настоящей зажить… Устал от всего… Могу?.. Как вы скажете? С отцом что-то там у вас… Так я…
— Что же с отцом… — ворчливо проговорил Захар. — Отец само собой, а сын само собой… Сын за отца не ответчик. Сказал уж я: будешь жить честно — не тронем.
Не чуя под собой ног, выбежал Федька из совета, провожаемый задумчивым взглядом подобревших глаз Захара.
— Ишь, как его вышколила дальняя-то сторона, — тихо кивнул он Андрею. — Молодой… глупый… горячий был… А вернулся вот из чужих-то краев, может, и выправится еще парень, человеком будет.
И Захар грустно, глубоко задумался. За силуэтом убежавшего, счастливого Федьки ему представились два родных ребячьих лица, так давно-давно потерянные.
«Эти уж не вернутся!..» — вздохнул он.
Появление в горнице Ильичевых Григория Поликарпова и Мити Кривого, принаряженных, чинных, с расшитыми полотенцами через плечо, Тося не приняла близко к сердцу.
С тех пор, как женился Андрей, сваты снова стали часто наведываться к ней, но каждый раз они уходили ни с чем.
Знала Тося, что по деревне давно уже ходят про нее разные сплетни. Одни говорили, что она задавака и гордячка и потому слишком копается в женихах и, конечно, докопается, останется в старых девах.
Другие доказывали, что она порченная дурным глазом и вообще никогда не сможет выйти замуж, а если и выйдет, то ничего хорошего из этого не получится.
Третьи тоже считали, что она порченая, только не дурным глазом, а Андрюшкой Кузнецовым, что, долго гуляя с ней, он насмеялся над ее девичьей честью и женился на Анне Сартасовой только потому, что Тося не «соблюла» себя в девушках.
Услышала бы такое раньше Тося, сгорела б со стыда, никогда не посмела бы появиться на людях. А сейчас… сейчас как-то все закаменело в ее душе.
С того дня, как она узнала о женитьбе Андрея, мир будто перестал для нее существовать.
Вот и сегодня, увидев торжественно вступивших в горницу сватов, Тося лишь горько вздохнула.
А Митя, донельзя довольный возложенной на него честью, между тем разливался:
— Есть у вас, хозяюшка, товар, а у нас — купец…
«Который-то на этот раз купец?» — с холодным любопытством подумала Тося. И вдруг услышала имена Матвея Никаноровича, Федора…
На мгновение у нее мелькнула мысль о мести… Отплатить Андрею тем же…
Но мысль эта исчезла так же мгновенно, как и появилась. Не поможет это ей, не утешит!.. И не хочет она причинять Андрею боли. Пусть не вспоминает о ней плохо… Рано ли, поздно ли — он поймет…
И снова в ее охваченной тоской душе, словно мимолетный отблеск мелькнувшей в ночи падучей звездочки, вспыхнула какая-то безотчетная надежда. «Все равно: рано ли, поздно ли…»
Тося не винила Андрея, не проклинала его. Верное любящее сердце подсказывало ей, что какие-то темные, злые силы овладели им, опутали. Но вот что-то произойдет, разразится могучая очистительная гроза, и темные злые чары спадут с него. И снова все будет хорошо. Так же, как до той зловещей ночи, когда ушел Андрей к Матвею Сартасову.
И вот, когда мысль ее, совершив круг от Федора Сартасова, приславшего сватов, до Андрея, и снова вернулась к Матвею, заманившему ее возлюбленного в дом, в который ее сейчас звали жить, она связала все эти события воедино. И вдруг, к несказанной радости матери, вспыхнула она, снова похорошев своей неброской красотой, гордо подняла голову и твердо сказала:
— Нет!
И переведя дыхание, наслаждаясь смущением ошарашенных таким решительным отказом сватов, повторила:
— Н-нет!
