Но мать Тоси уже кинулась к дорогим сватушкам, зашептала им:
— Ничего… ничего… и это еще бог дал… Я и этого не чаяла увидеть… Не обижайтесь, сватушки, простите ради бога… Девка молодая… глупая… Тут уж я сама… — и ласково, не давая сказать слова, боясь, что дочка снова скажет что-нибудь обидное для сватов, выпроводила их из горницы.
Когда наедине с Матвеем они обдумывали сватовство, Домна знала, какая это трудная, непосильная задача, и даже не рассчитывала на большее при первом сватовстве. Наоборот, она ждала слез, упреков, обиды или, что еще хуже, этой неприступной для нее, матери, тупой холодности и молчания Тоси.
А тут… Господи!.. Ее доченька только сказала «нет», а сама оживилась, похорошела даже… И прощаясь со сватами у ворот, шептала:
— Скажите Матвею Никанорычу, чтоб не терял надежду, не отчаивался… что тут уж я сама своего добьюсь…
А вернувшись в горницу, она всплеснула руками, со слезами обняла дочь:
— Тосенька! Доченька моя ро́дная! Да когда же ты одумаешься, придешь в себя?.. Ведь случай-то какой! Федор души в тебе не чает с каких пор! Не то, что этот басурман бесстыжий, безбожная его душа! — погрозила Домна кулаком, имея в виду Андрея. — И ведь хозяйство, дом… Соглашайся, доченька! Королевной ходить будешь. У них в дому только птичьего молока нет, у Сартасовых-то. Ну, одумайся, скажи словечко.
Тося будто не слышала мать.
— О, господи, господи! — заплакала Домна, заламывая руки. — Когда только это наказанье кончится. Когда только господь приберет меня!..
— Да ты про мать-то подумай! — с внезапной яростью накинулась она на дочь, хватая за плечо и стукая ее костяшками пальцев в высокий лоб. — Что ты со мной делаешь? В могилу гонишь до срока… Ведь уж люди надо мной смеются, пальцем показывают: вырастила, говорят, порченую… Ну, сколько, скажи, сколько будешь ты в девках сидеть, вековуха проклятая!
Тося молчала, снова замкнувшись в себя. Но шли дни за днями, а все оставалось по-прежнему. И постепенно Тося начинала задумываться о своей жизни. И по мере того, как она все яснее представляла свое положение, все безнадежнее виделось ей ее будущее, все бесплоднее казались ей недавние ее надежды.
Ведь Андрея теперь у нее нет… Значит, не будет для нее больше ни любви, ни молодости, ни веселья… Значит… да не все ли равно, что с ней теперь будет!
И гнетущее, невыносимое горе стало сменяться в душе Тоси холодным равнодушием.
А мать ежедневно продолжала свое:
— Антонида! Побойся бога! Одумайся. Я уж старая, весь век не будешь ты на моей шее сидеть.
И однажды Тося не вытерпела.
— Да оставьте вы меня в покое, мама! Ну, что вы от меня хотите?! — в отчаянье воскликнула она.
— Доченька! — засуетилась Домна, обрадовавшись тому, что Тося наконец заговорила. — Да счастья, счастья твоего хочу! Богатства твоего, почету! Для тебя же все стараюсь, Тосенька!
— Не надо мне, мама, ни богатства, ни почету… Ну, оставьте вы меня в покое…
— Тосенька! — со слезами на глазах молила Домна. — Ну, ты хоть обо мне-то подумай… успокой ты мою старость, согласись на Федюшкино сватовство. Ведь он так любит, так любит тебя!
— Не надо мне, мама, никакой его любви, ничего мне не надо.
— Ну, для меня хоть, доченька, для меня-то сделай. Не отказывай совсем… дай надежду хоть. Пусть Федюшка сюда приходит, поговорите с ним, повстречаетесь… может, и повернется твое сердце.
— Ну, хорошо, хорошо… Пусть приходит… Только успокойтеся, ради бога.
— Ну, вот и ладно, моя добрая, и хорошо, моя хорошая. А там, бог даст, притерпишься, приобвыкнешь… стерпится-слюбится… — И Домна поспешно засеменила из дома сообщить радостное известие Матвею Сартасову.
В тот ветреный вечер, когда под унылый шум берез и осин, плотной стеной обступивших Глухой лог, отец принес Федьке и двум таким же, как и он, лесным жителям, очередной запас хлеба, сала, самогонки и показал «чистый» документ, добытый в районе, Федька ни о чем не думал, не загадывал наперед. Он был без ума от радости, что наконец кончится его лесная звериная жизнь — без крова, без еды, без родных, с вечной опаской и оглядкой.
Он почти не слушал, о чем говорил ему отец, и заранее со всем соглашался.
Да-да… он переменится, остепенится, будет вести новую, правильную жизнь. Будет работать, помогать отцу по хозяйству. Женится, выделится в отдельный дом… Он будет слушаться отца. Он во всем, во всем с ним согласен, выполнит все его условия.
Оставляя заскучавших лесных товарищей своих, Федька на мгновение пожалел их, обещал навещать, не оставлять без припасу. И тут же его снова переполнила радость освобождения из лесного плена.
На другой день утром, когда, помывшись в бане, впервые за много лет отдохнувши и телом, и душой, Федька засобирался в сельсовет, отец снова завел разговор о женитьбе.
— К кому посылать сватов-то? — с грубоватой лаской спросил он сына.
— К Ильичевым! — без колебаний ответил Федька. — К Тоське, больше ни к кому.
