— Как это не выписывать?! Как это так не выписывать?! — во весь голос начала она сразу от дверей, размахивая руками и сверкая на сидевших в совете мужчин синими озорными глазами.
Не смущаясь веселых улыбок, которыми встретили ее мужики, она, подрагивая крутыми, обтянутыми короткой ситцевой юбкой бедрами, подошла к столу, бесцеремонно выхватила у мужа заявление, отпихнув при этом его от стола своим упругим плечом, и шлепнула бумагой перед Захаром.
И пошла и пошла своим звонким скорым говорком без останову, без передышки:
— Это што же это за дела такие, што же за порядки? Это вам при старом прижиме, что ли, насильно людей в вашу коммунию загонять, а у самих кони хромают, куры петухами завопили, а сами успели уж в городе одеяло заказать на всю артель, да думаете мы не знаем, не-ет, мы все ваши плутни знаем, только мы не поддадимся, не для того я за своего Филю выходила, свою девичью честь берегла, а сами вон какие жеребцы, того и глядите, как бы под артельным одеялом до чужой бабы добраться, ко мне Антошка еще позапрошлый год на покосе приставал, да я ему не таковская, чтобы с первого разу…
Увидев, что мужики покатываются со смеху, она набрав воздуху, вскрикнула из последних сил:
— Ну, чё ржете, дьяволы! — и, зардевшись совсем по-девичьи, закрыла лицо передником.
— Неужели ты, Марья, вправду веришь всей этой дурости? — тихо, ласково глядя на Маню, спросил Захар. — И кто только все это тебе наплел!
— Кто-кто?.. Известно кто! Соседки проходу не дают, — с обидой, чуть не сквозь слезы протянула Маня. — И про курицу, и про одеяло все время твердят, и еще подзуживают: уведут, мол, твоего мерина… Чего стоишь, уши развесил? Бери бумагу обратно! — с сердцем пихнула она в бок растерянного мужа. — Пошли, ме-ерин! Бабу не мог отговорить, чтоб не ходила, не конфузилась перед добрыми людьми.
«…Ох-хо-хо! И смех и грех!» — вздыхает Захар, в который уж раз снова протягивая руку за кисетом.
Смех смехом, а былой уверенности, дружной спаянности у артельщиков уже не стало, несмотря на все старания Захара, Ивана и Антона.
После того как кто-то подобрался к их коням, многие мужики наотрез отказались отпускать лошадей в ночное в общем табуне. Захар чувствовал, что и Иван тоже боится за своих Воронка с Воронухой, но только как председатель, скрепя сердце, уговаривает других.
Посылать в ночное так больше и не решились. Общей конюшни еще не было. Сердце Захарово чуяло: разведут артельщики коней по домам — развалится артель, получится что-то вроде товарищества по обработке земли, которое пытались организовать в других деревнях крестьяне. И вспомнил Захар о просторной конюшне, которую он когда-то выстроил для своих Гнедка с Гнедухой, ожидая сыновей.
И вот теперь сводятся на ночь все артельные кони на Захаров двор, ставятся в конюшне по стойлам, которые на скорую руку наделал Иван Протакшин. С вечера наготавливают для коней свежей травы, засыпают иногда и овес, сэкономленный от посевной. Впереди сенокос, там вспашка паров, озимые, а кони за посевную отощали.
И вот этот десяток с лишним лошадей, которые тут рядом за стенкой мирно хрупают свежей травой, и уносят Захаров сон.
Хорошо, если дежурным у коней стоит надежный человек — Антон, или дружок его, дотошный Прокоп, или сам Иван Протакшин. А вчера, например, так же вот, ночью, выйдя во двор, застал Захар мирно спящим зарывшегося в свежее сено Ивана Лучинина. И когда осерчавший Захар не очень деликатно ткнул его кулаком в бок, вскочил Иван и долго не мог прийти в себя от страха. А кони стояли в пустых стойлах и «вспоминали», наверное, каждый своего хозяина. Ведь хозяин, известно, сам не доест, а коню корма дать не позабудет. Сегодня же дежурит у коней Манин Филя.
«Конечно, — усмехается Захар, — была бы Маня рядом — не раз растолкала бы за ночь своего ленивого мерина, сгоняла бы посмотреть коней, подбросить свежей травы».
Захар, кряхтя, снова поднимается с кровати, завертывает новую цигарку и, стараясь не скрипнуть половицей, не стукнуть дверью, чтоб не потревожить Власьевну, выходит на двор.
Темными островами плывут по синему звездному небу редкие облака, чуть-чуть тронутые с востока молочной белизной близкого рассвета. С озера тянет прохладой. Вздрагивая, Захар тихо щупает голыми ступнями доски крыльца и сходит во двор, идет к конюшне. Ну, конечно! У ворот конюшни, укутавшись в теплый полушубок, храпит на куче сена Филя, выставив на лунный свет свое круглое, усатое, как у кота, лицо. Захар с закипевшим от злости сердцем наклонился к лодырю, чтоб ошарашить его криком, как вдруг увидел быструю, бесшумную тень, в метнувшуюся от дверей конюшни к забору, в огород. Захар кинулся к забору, но человек, уже спрыгнув в огород, шумно затопал по грядкам.
— Стой! — крикнул Захар, перемахивая через забор вслед за беглецом.
Но когда, перебежав огород, он остановился, прислушиваясь у плетня, ночь была так же тиха и безмятежна, как всегда. Сколько ни ходили Захар с перепуганным Филей по огороду, сколько ни вглядывались они между грядками в высоченные заросли лебеды и крапивы, — никого не обнаружили.
