— Та-ак… Глушь, значит, говорите, отдаленность? — протянул он раздумчиво. — Противникам же вашим глушь эта как раз на руку. Вы бьетесь с ними один на один, стараетесь по совести, по справедливости… Чтоб только пойманного наказать, чтоб безвинный не пострадал, а они не стесняются — жгут вас, народ восстанавливают. …Ведь выходит, что кулаки объявили войну вашей товарищеской артели?! Так ведь?
— Выходит что так, — потупив глаза, вздохнул Захар.
— Так почему же вы сами не перешли в наступление? В район не съездили? Помощи не попросили у товарищей? Наверное, думаете, что дело это ваше, личное, приятельское, артель-то? Собрались, мол, дружки-приятели и трудятся сообща. И сидите вот гадаете, кто это вам конюшню поджег… Я без ошибки скажу: врагов ваших классовых работа эта, — резко выбросил он перед собой руки с въевшимися остатками масла и копоти в морщинках около узловатых суставов. — Знаете вы последнюю установку партии? — обвел он глазами лица. — Ликвидировать кулачество как класс! — тихо, но с большой силой выговорил Тарасов. — Лик-ви-ди-ровать!
— Во! Во, елки зеленые! — вскочил со своего места Антон. — Я вам сколько долдонил, черти лупоглазые? К ногтю их, паразитов, чтоб мокрого места не осталось! А первого Матюшку Сартасова, вражинная его душа!
— У вас, товарищ, наверное, с ним да-авние счеты? — с лукавой улыбкой посмотрел на Антона Тарасов.
— С каждым! С каждым из них! — задохнулся от волнения Антон. — Отец на них надсажался. Так и умер от грыжи у Никиты на поле. Моего пота у каждого из них на пашне, как дождя полито… Нынче они сми-ирные! А в старое время… Вы, товарищ, городской. Вам не приходилось с их лисиной тактикой дела иметь…
— В этом ты, друг, ошибаешься, — просто засмеялся Тарасов. — Что городской, то верно. А в девятнадцатом году с продотрядом все Поволжье исколесил. И повадку, и руку их на своей спине изведал. Там у них заведено было: попадется в лапы продотрядчик — шомполами его, пока со спины шкура клочьями не полезет. Если любопытствуешь, — шутливо подмигнул он Антону, — будет случай — покажу. Картина, а не спина!
— Ну, так мы теперь им!.. — возликовал Антон, восхищенный такой поддержкой.
— Это ты, брат, брось, — серьезно предостерег его Тарасов. — Счеты мы с ними сводить не будем. А корни подрубим, это верно. Для начала соберем бедноту. Середняков наиболее сознательных пригласим. Короче говоря, актив деревенский. Там и вынесем решение относительно кулаков. Кто у вас наиболее ярый из них? Сартасов, говорите? — с улыбкой кивнул он в сторону Антона.
— Он да Гришка Поликарпов. Гришка все больше горлом да за грудки хватается. А Матвей!.. Он, подлюга, хитер, как две сатаны. Коготки спрятал, мурлычет, как кот, а отвернешься — глотку перекусит.
— Постой, постой… — вспомнив о чем-то, потянул Тарасов из кармана пачку бумаг. — Не о нем ли мне в районе рассказывали, разобраться просили? Все жалобы строчит, культурным хозяином себя именует? Ну, конечно, Сартасов! — воскликнул он, заглянув в бумаги. — У него еще сын в ссылке был…
Тарасов, словно спохватившись, осекся. Мужики многозначительно переглянулись. Они, конечно, поняли, что Тарасов говорил об отпущенном из ссылки Федьке. Но их поразила дотошность этого с виду невзрачного горожанина. Видать, собираясь в деревню, он основательно разузнал в районе о всех делах ее жителей, коль даже о Федьке-забулдыге ему все известно до тонкости.
— Видите, — выкладывал тот на стол одну бумагу за другой. — Вот жалоба вашего Сартасова на обложение налогом. Вот на твердое задание. Вот на тебя, председатель, что по злобе притесняешь… Да-а… — шутливо развел он руками, как бы призывая всех в свидетели, — видать грамотный товарищ! Смотрите, почерк-то… С завитушками, как у заправского писаря!
Все потянулись к брошенным на стол бумагам и, взглянув на них, не сговариваясь, повернули головы в сторону Андрея.
Под их удивленным, требующим объяснения взглядом Андрей нерешительно встал, подошел к столу и посмотрел на жалобы. Да так и застыл на месте. Все его односельчане тоже словно остолбенели. Они испытывали сейчас такое чувство, будто сами эти бумаги писали, и, не зная, куда деваться от стыда, не смели глядеть друг другу в глаза.
Тарасов встал. Его и без того глубоко посаженные глаза еще более прищурились, ушли под нависший лоб, превратившись в два темных, колючих острия.
— Так, та-ак! — подойдя вплотную к Андрею, с иронией протянул он. — За деньги оказываете здешним кулакам такие услуги или, может быть, из иде-ейных побуждений? Так сказать, как единомышленник?
— Да нет! — с досадой сказал Захар, не зная, как заступиться за своего помощника. — Родственник ему Сартасов, язви его! Навязался Андрюхе, запутал парня, а теперь вот…
— Ах, родственник?! — как выстрелил, во весь голос крикнул Тарасов, резко повернувшись к Захару. — Родственник?! Кулаку?! Кулаки в вас стреляют, жгут, травят… А у вас в совете сидит их родственник! Вы же еще удивляетесь, откуда они все о вас знают! Все планы ваши, намерения!
Потрясенные яростной силой этой вспышки, люди с уважением, смешанным со страхом, смотрели на Тарасова.
