— А по-моему, мы не должны отталкивать от себя Андрея Кузнецова, — горячо заговорила Анна Константиновна, — мы должны бороться за каждого человека! Смотрите, кулаки какую деятельность развили. Любого неустойчивого крестьянина обрабатывают. Одного обманом берут, другого — на испуг, третьего, вроде Тихона Хомутова, — долгами опутывают, хлеба сулят дать. И Андрея Кузнецова они же окрутили…
— Ну-ну, Константиновна… — прищурился Тарасов. — И что же ты предлагаешь?
— А что тут предлагать? Ясно. Надо и нам тоже индивидуальную работу проводить. С тем же Кузнецовым. Надо драться за него! Разъяснить ему козни кулацкие, вырвать из-под влияния!
— Та-ак… — зло скривился Тарасов. — Значит, с кулаками соревноваться? Они сулят бедняку хлеба, а мы ему разъяснять, что, мол, обманет, не даст? Он говорит: под общим одеялом в колхозе будут спать, а мы, мол, неправда, одеяла будут отдельные? Они против колхозов, а мы за. Кто кого переагитирует? Так, что ли, Анна Константиновна?
— Вроде бы как-то не так, ешь тя корень! — озадаченно хмурится Захар. — «Почтенные» народ замутили, его теперь, ежели одними уговорами, до морковкина заговенья проагитируешь! А страда — вот она! На носу.
— Вы вспомните революцию, товарищи! — взволнованно поднялся со своего места Тарасов и быстро заходил по комнате. — Какие только краснобаи к нам на завод не приезжали рабочих против большевиков агитировать! Меньшевики! Эсеры! Кадеты! Попы! И всякие-всякие прочие продажные холуи буржуазии. На какие только подлости они не пускались, из какой только лоханки они на большевиков не поливали! Вы что думаете, большевики победили потому, что переагитировали всю эту сволочь? Черта с два! Большевики сказали: «Долой войну! Фабрики — рабочим! Землю — крестьянам!» И ведь кто за большевиков агитировать приезжал? Свой же брат, мастеровой, или морячок какой-нибудь. Неречистые, в академиях говорить не обученные, не в пример прочим. А народ все-таки грудью встал за большевиков! Краснобаям же всяким дал куда следует хорошего пинка!
Тарасов подошел к столу, внимательно посмотрел на задумчиво притихших артельщиков и уже спокойно продолжал убеждать:
— Мы тоже будем бороться, товарищи, за каждого крестьянина, и в том числе за вашего кузнеца, за которого, я вижу, у вас у всех сердце болит. Но мы будем бороться не уговорами, не посулами, ибо в этом кулаки и хитрее и изворотливее нашего. Кулацкой хитрости и лжи мы противопоставим свою правду и силу нашего единства с народом. Мы выбьем из-под кулаков их экономическую опору! Подрубим корни кулацкой силы и авторитета среди крестьян так, что им нечем будет подкупать, нечего сулить и нечем стращать. Мы не одного кузнеца, а всех крестьян освободим от кулацкого влияния! Мы докажем и разъясним крестьянину, что ему один путь к счастью — коллективный труд. И крестьянин поверит нам так же, как поверил в семнадцатом году. Тем же, кто колеблется… Подумайте, товарищи, какая будет цена колхознику, если он одной ногой в колхозе, а другая еще в его индивидуальном хозяйстве завязла? Пусть подумает, взвесит. Если только он не прямой кулацкий прихвостень, он очень скоро сам к нам придет. А уговаривать не будем. Верно ведь? — спрашивает Тарасов Антона, всегда отличавшегося непреклонностью приговора.
Антон долго молчит, потом сердито, куда-то в сторону бурчит:
— Вызвать бы его, сукинова сына Андрюшку, да всем вместях накласть по загривку, тогда бы сам все понял безо всяких уговоров!
— Так што ж, по-твоему? — обратился к нему Захар.
— А по-моему, если бы он вправду кулацкий прихвостень был, он бы не работал все лето в долг на нашу артель. И с конями бы не выручил…
— Вот, вот, — горячо подхватила Анна Константиновна. — Вам бы, Георгий Михайлович, самому сходить к нему. Не уговаривать, конечно, — несмело улыбнулась она, — а запросто, по-рабочему. Как мужчина с мужчиной поговорить.
— Верно, Константиновна, — и Захар просительно обратился к Тарасову: — Давай, слышь, Михайлыч, сходим к парню! Заодно посмотришь, што за кузнец он… За одну его работу к нему подход стоит сделать. Золотые руки! А артель без кузнеца, сам знаешь…
— Руки, руки, — ворчливо, но уж без прежней непреклонности говорит Тарасов, разглядывая свои узловатые, темные руки. — Смотря на кого работать этими руками… Ладно, посмотрим, как он себя на собрании поведет, ваш кузнец. На, Анна Константиновна, рассылай своих курьеров. Ты, Антон, куда?
— Тишка, язви его, спокою мне не дает, — хмуро пробасил Антон, ковыляя к двери за Анной Константиновной. — Вон идол-то, слышал, попрекает: дружок, мол, да дружок, — с хмурой, любовной усмешкой кивнул он на Захара. — А как дружок раком попрет на собрании, тогда што вы мне скажете? Пойду я, повидаю его, черта звероватого.
