— Видишь ли, Георгий Михайлович, — начал Захар после минутного молчания, оставшись с Тарасовым один на один. — Вот ты, поди, думаешь, мягковат председатель, цацкается с этим своим Кузнецовым, заступается… А я, если хочешь знать, еще хуже сказать тебе могу. Коснись кого старших — матерых волков, вроде Матвея или Григория Поликарпова, — рука не дрогнет с самым корнем вырвать из деревни, и штоб духом ихним кулацким не пахло. А как до таких вот дойдет, желторотых, не поворачивается у меня сердце против них…
— Ну, ну? — с любопытством повернулся к нему Тарасов.
— Андрюшка этот парень и вправду трудовой. Мы с тобой сходим к нему, и ты, может статься, тоже такое же об нем думать станешь. А тут вот еще есть один… Забулдыга, поножовщик да вдобавок, видать, от отца недалеко ушел. Отец же такой, што… Да вот сам увидишь, скоро с ним ты столкнешься. А вот как пришел этот парень недавно ко мне, бледный, перекореженный, веришь, у меня и за него сердце дрогнуло. Ведь дурной еще! «Жить, говорит, хочу по-настоящему»… А куда его денешь? Все равно с нашей советской земли никуда не ушлешь… Если ему сейчас двадцать с лишком, так, выходит, до конца его веку мы еще полсотни лет его опасаться должны? А к тому времени, чать, мы и к коммунизму подойдем, как ты мыслишь, Михайлыч? Куда мы тогда их девать будем?
— М-да-а… — протянул Тарасов. — Значит, дурной говоришь? Сколько ему, твоему, дурному-то?
— Поди, двадцать-двадцать два так.
— А ты вот погляди, — Тарасов, повернувшись лицом к Захару, приподнял верхнюю губу. Спереди, на месте двух зубов, у него зияла черная дыра. — Видишь?
— Да-а… разукрасили.
— То-то вот и есть, разукрасили. Думаешь кто? Такой же вот, как твой «дурной», еще моложе. Хозяйский сынок. Не стерпело, видишь ли, сердце, что дворничихи сына на одну парту посадили. Ну и шибанул свинчаткой.
— Да што ты говоришь?
— Вот и говоришь! На этом на первом дню и кончилось мое обучение в школе. Потом уж, в гражданскую, с этим сынком под Царицыном повстречался.
— Ну и как?
— Сквитались, — скупо улыбнулся Тарасов, снова обнажая между зубов темный провал. — Так-то вот, Захар Петрович, а ты говоришь, молодой, дурной, сердце болит… Коли он трудовой, вроде этого вашего кузнеца, — правильно болит твое сердце, выручай трудового человека. Но если он змеиный выкормыш, нашего брата за человека не считает, не болеть, гореть должно у коммуниста сердце, Петрович!
— Черт его знает… — в раздумье говорит Захар, — наверное, не прав я… А только как вспомню я, что может мой Егорка так же где-нибудь бьется, путей для себя в жизни ищет… И не поднимается у меня рука на его погодков. А вдруг где-то в дальнем краю такой же вот бородатый дядя насчет моего парня решает? А? — и Захар как-то жалостливо посмотрел на Тарасова.
Тарасов временно жил на квартире у Захара, и от Власьевны во всех подробностях узнал историю исчезновения их двух сыновей. Сейчас, когда Захар так неожиданно вспомнил о них, Тарасов не нашелся, что ответить. Говорить всегдашние успокаивающие слова насчет заботы о молодежи, о путях, которые перед ней открыты, было неловко. Да и не такой Захар человек, чтобы утешать его. С другой стороны, Тарасов хорошо знал, сколько в городе и на станциях по вагонам железной дороги шляется беспризорников… И он промолчал.
Анна Константиновна отдала списки ребятам и уж собралась было идти в школу, как увидела медленно идущих вдоль улицы к совету Тосю и Федьку Сартасова. По тому, как медленно они шли, по скорбному, словно закаменелому лицу Тоси, почуяла она сразу что-то необычное и тягостное в этой паре. А когда свернули они с улицы к совету, она почти угадала цель их прихода. Быстро повернувшись, вошла в совет и взволнованно спросила Захара:
— Что с Тосей? Вы не знаете, Захар Петрович?
— Нет, а што? — поднял голову Захар, оторвавшись от своих дум.
— Што, што… вот сами сейчас увидите што! — и отошла в угол к бывшему Андрееву секретарскому столу, за которым сидел сейчас Тарасов и что-то записывал на листке бумаги, готовясь к предстоящему собранию.
Федька и Тося подошли к Захару.
— Вот, Захар Петрович, расписаться пришли, — смело сказал Федька Захару и осторожно, не поворачивая головы, а только поводя своими светлыми навыкате глазами, оглядел комнату.
Захар растерянно посмотрел в сторону Тарасова: дескать, как быть в таких случаях? Но Тарасов, занятый своими мыслями, не понял недоуменного взгляда председателя.
— Эх! — вслух сказал Захар, глядя на Федьку. — Нашел же ты время жениться!..
— Поскольку мы с вами уже имели уговор насчет этой темы, Захар Петрович, то мы вот и пришли с Антонидой Фоминишной.
— Уговор, уговор, — с прежней досадой шарил в своем столе Захар, отыскивая книгу регистрации браков и раздумывая, как поступить.
«С одной стороны, Федька — сын Матвея, которого не сегодня-завтра будут раскулачивать… А с другой, — размышлял Захар, — где, по какому закону запрещается жениться кулацким сыновьям? Тем более, если отец еще не раскулачен».
