Все повернули головы в сторону деда Петра и молча проводили взглядами до самого стола.
— Дак, значит, это… — проговорил, окая, дед Петро, став спиной к народу и тыча пальцем в заляпанный чернилами протокол Анны Константиновны. — Значит, записывай, Анна Константиновна, меня в этот список… Петра Лапшина с двумя конями и прочим имуществом. А также четверо робят и баба. — И повернувшись к народу лицом, он для чего-то еще раз потрогал свою бороду, огладил волосы, вздохнул и, неловко улыбнувшись, сказал: — Так-то вот, братцы-граждане. К новой жизни, значит, пристраиваемся.
Мужики разом облегченно вздохнули, заговорили между собой, завертели новые цигарки. Вслед за Петром, угрюмо глядя себе под ноги, двинулся к столу Тихон Хомутов. Потом другие мужики решительно вставали, подходили к столу, называли свои фамилии и, словно после тяжелого рабочего дня, разминая затекшие в напряжении плечи, шли на свои места, шутливо подталкивая к столу нерешительно раздумывающих соседей. А некоторые потихоньку, ни на кого не глядя, пробирались к дверям на улицу. Их никто не задерживал. Только Прокоп Сутохин по-озорному подмигивал вслед каждому уходящему:
— До свиданья, браток! Все равно скоро свидимся. Тогда уж без магарыча не приходи.
Тут же придумали и имя новому колхозу, назвав его с легкой руки деда Петра «К новой жизни». Неугомонный Антон и на это имел свое особое мнение. Он решительно потребовал, чтобы перед словами «К новой жизни» добавили «передом». При этом он косился в сторону Фили и Тихона Хомутова и громко шумел, что, мол, может, кое-кто задумал к новой жизни каким другим местом повернуться, так чтоб наперед знали, что не выйдет это. Но Антона никто не поддержал, название колхоза так и осталось «К новой жизни».
Тогда Антон, что-то пробурчав насчет необразованности, не желая дать себя в обиду, поставил ребром новый вопрос перед собравшимися колхозниками.
— Вы што думаете, выйдет у нас та новая жизнь, пока эти живоглоты, — размахивал он руками, имея в виду кулаков, — в деревне остаются, народ мутят да наших баб стравливают?!
— Правильно! — зашумел народ, на этот раз дружно поддержав Антона. — Надо вынести насчет них решенье!
Решенье выносили до первых петухов.
Воскресенье.
Анна уже несколько дней ходит насупленная, слова не выговорит. Сегодня она встала рано, затопила печь и, сердито перестукивая чугунами, что-то готовит у высокого шестка.
Андрей еще спит. Степка осторожно выглядывает с полатей. По лицу Анны видно, что и сегодняшний день опять не предвещает ничего хорошего.
На полатях душно и жарко, но пока не поднялся Андрей, Степка не решается слезать. Анна при нем не посмеет шипеть. И он с надеждой стал посматривать на Андрея, когда тот проснется.
Дверь избы открывается, на пороге показывается жена Матвея Сартасова, Матрена, или, как ее зовут в деревне, Сартачиха. Согнувшись, она оглядывает избу большими, темными, как колодцы, глазами и, не замечая на полатях Степки, махает Анне смуглой сухощавой рукой. Анна выходит во двор. Степка быстро слезает с полатей и подскакивает к окну.
На дворе — телега, запряженная рослым Матвеевым мерином. Матрена и Анна, натужившись, с трудом стаскивают с телеги большие, окованные полосками белой жести сундуки и волоком затаскивают их за угол избы, в узкий тупик, образованный глухой стеной дома и старым забором двора.
Степка лезет обратно на полати. В избу входит Анна и, осмотревшись, продолжает возиться у печи. Лицо ее уже не такое хмурое. Приготовив завтрак, она будит Андрея. Поднимается с полатей и Степка. Позавтракав, они вместе отправляются в кузницу.
У Степки озорно поблескивают глаза.
У него куча новостей. И он без разбору начинает выкладывать:
— Сто сорок человек в колхоз записалось… Митю в шею с собранья вытурили… Дедушка Петро первый вступил… А мы вступим, Андрюша, а?
Но Андрей молчит, делает вид, что не слышит, поглощенный работой. Он заканчивает свою двустволку. К стволам осталось приделать новую, полностью выпиленную затворную колодку. Поставил курки, вытесал ложе, гладко отполировал его и, покрыв блестящим лаком, украсил курки и колодку незатейливой насечкой.
Опять не удаются проклятые пружинки, да и затвор, тщательно отшлифованный шкуркой, рядом с матово-гравированными стволами как-то оскорбительно режет глаз своими сырыми невороненными плоскостями.
Уже испорчено две пружины, лопнувшие после закалки, и Андрей заканчивает выпиливать третью, выкованную из обуха стальной косы, и искусно согнутую в виде буквы «Л». Он без устали водит плоским напильником по ее стальным, отточенным, как бритва, граням.
