Но к Мите уже протянулась несколько рук.
Послышались возгласы мужиков:
— Тут жизнь решается, а они глумиться вздумали!
— Дай ему по загривку, трутню одноглазому!
— Вот шкура, куда пробрался!
И никак не ожидавшего такого оборота Митю вытурили с собрания.
Тарасов видел, что настроение людей решительно повернулось в сторону колхоза. Он кивнул Захару, и тот, выждав наступления тишины, объявил запись в колхоз, который создается теперь в деревне на основе уже организованной с весны маленькой бедняцкой артели.
Наступило напряженное, многозначительное молчание. Захар ждал еще и еще раз приглашал подходить к столу записываться, никто не двинулся с места.
Дед Петро, который сидит впереди Степки с Витькой, яростно скребет и теребит свою всегда аккуратную, окладистую бороду. Он что-то бормочет, подталкивает локтем в бок соседа Тихона Хомутова и снова скребет в бороде, затылке, за пазухой.
Тарасов внешне держался вроде бы и спокойно, сидя за столом рядом с Захаром. Но губы его, плотно сомкнутые, да нервно бегавшие по столу руки выдавали крайнюю степень волнения. «Может быть, мы что-нибудь сделали не так? — лихорадочно думал он. — Может быть, надо было просто вызвать всех по одиночке в совет и держать до тех пор, пока не вступят? Этот товарищ-то, который привез меня сюда, так ведь и советовал… Правда, в райкоме инструктировали, что надо начинать с собрания бедноты, поднять народ, разъяснить, предостерегали против всяческих нажимов… Вот, черт! — выругался он про себя. — Если они сейчас все упрутся, то потом как?..»
— Ну, товарищи, кто же первым желает записываться? — словно издалека снова услышал Тарасов голос Захара.
И вдруг где-то далеко, в самом заднем ряду, как в тумане, увидел он одинокую, расплывчатую фигуру, которая поднялась и медленно стала двигаться вдоль скамеек в сторону прохода к двери.
«Уходят»! — мелькнуло в голове Тарасова.
Чувство растерянности, которое только что владело им, сменилось в его душе злой решительностью. Еще не зная точно, что сделает, он тем не менее был уверен, что не даст этому мужику просто вот так уйти из зала и и подать пример остальным. Он заставит объясниться, вытянет у этого, наверняка, как и Митя Кривой, пробравшегося на собрание вражьего пособника, признание: кто подучил его таким ловким маневрам — сорвать, собрание в самую решительную минуту!
Вот мужик пробрался вдоль скамей, оглянулся вокруг и… повернул по проходу в сторону президиума.
«Ух, черт! — с облегчением вздохнул Тарасов. — Никогда так не волновался! В каких переплетах в гражданскую бывать не пришлось! Да ведь там был боец, рядовой — за себя ответчик. А тут такое дело! Что бы товарищи на заводе сказали!»
С самого начала, как только организовалась в деревне артель, дед Петро раздумывал насчет нее: «Вступить — не вступить?» Но так ни на что решиться и не смог. Потом, когда по деревне разнеслась весть о приезде уполномоченного из города, о том, что будет создаваться большой, чуть ли не изо всей деревни колхоз, дед Петро снова задумался и снова вплоть до сегодняшнего собрания не пришел ни к какому решению. Шутка ли дело: решиться на такое. Ведь хозяйство, вся жизнь в этом! А хозяйство деда Петра не сказать, чтобы богатое, но и не самое последнее. Семью кормит.
Однако после доклада Тарасова, после всеобщего шума, вопросов и разговоров, после конфуза соседа Тихона, а особенно после того, как все дружно вытурили прохвоста Митю, почуял Петро, что настоящая правда на стороне Захара и Тарасова. И мысль о колхозе, о работе сообща со всем этим вот народом, который тут кричит, гогочет, сердится, совсем не показалась Петру такой страшной и непривычной, как раньше.
Но вот настал момент записи. Дед Петро все еще определенно не решился записываться… Однако он уже с нетерпением ждет, когда встанет и запишется кто-нибудь первый, а потом остальные, а потом… вот потом-то дед Петро и посмотрит окончательно. Может быть, и запишется! Что ж, если все!..
А первый никто не встает… Дед Петро в нетерпении ерзает на лавке.
Он видит, как давний приятель и сосед Захар стоит у стола и ждет, ждет, приглашает, зовет, а никто не идет. Деду Петру делается как-то ужасно неловко, стыдно перед Захаром. Ведь вот добра желает всем человек, а ждет… хотя, между прочим он, Петро, вполне может встать и записаться первым…
И тут же деда Петра охватывает ужас от мысли, что где-то, а тем более в таком важном деле, он может оказаться первым…
Он-то, который всю жизнь делал, «как все», «как опчество», старался не выделяться!
— Так что ж, товарищи… Никто не желает, значит, вступать в колхоз? — хриплым голосом спрашивает Захар, глазами отыскивая в зале желающих.
За печкой кто-то ехидно хохотнул и осекся… Словно подстегнутый этим хохотком, дед Петро яростно скомкал лежавшую на коленях шапку, встал, потом снова сел, потом опять встал и, ткнув смятую шапку на свое место, решительно начал пробираться к столу.
Его-то фигуру, когда он пробирался вдоль скамеек к проходу, расположенному как раз напротив двери, и увидел Тарасов.
