Ко мне склоняется лицо армейского лейтенанта — белый пузырь в веснушках, солнце заслоняет. «Крепись, солдат. Не парься ты из-за всякой херни. Мы за тебя этим гукам вломим. Откат — п…ц всему. Только не нервничай». Похлопывает меня по руке. «Ради тебя вся эта каша заварена».
Должно быть, я гляжу на армейского лейтенанта как-то странно, потому что он говорит: «"Берд Дог" пролетал, заметили тебя на рисовом чеке: "круглоглазый под нами". Приказ получили: вывезти своих. Потом всех поубивать, а Бог пусть после сортирует».
— Сэр?
— Что?
— Никакой я на хер не солдат.
Лицо лейтенанта не меняет выражения.
— Что? Что ты сказал?
— Я те на хер не рыготина армейская. Я боец морской пехоты США. В отставке.
Я крякаю, прочищая горло. «Дэвис, Джеймс Т., рядовой, категория Е-1, личный номер 2306777». Я делаю глубокий вдох и говорю по-вьетнамски: «До ме хоа чань». Затем по-английски: «Я не сдаюсь. Иди ты на хер».
Мимо проходит хряк с отрезанной головой, привязанной за волосы к стволу его
Лейтенант глядит на меня не меняя выражения лица. Говорит чернокожему санитару: «Тащи его в "метелку", Док».
Объявляется радист. На радисте большая мягкая соломенная шляпа. Он говорит: «Эл-Ти, ганшипов надо? Тут еще сержант-майор срочно вызывает. Говорит, третий взвод взбунтовался».
Продолжая глядеть на меня, лейтенант говорит: «Отставить ганшипы. Есть сержант-майор». Он неожиданно отворачивается и кричит: «Собери вон те припасы, солдат. Капрал, где сводка потерь по личному составу? Доставь счет убитых по азиатам. И пошли своих людей, чтобы проверили вон те строения противника, потом их подорвете».
Лейтенант уходит, говорит кому-то на ходу: «Так точно. Оружие вон там складывайте».
Солдаты вытаскивают из тоннелей грязное оружие и военное снаряжение. Сердитый хряк с багровым лицом бешено тычет штыком в бамбуковую флягу, довольно хрюкая после каждого злобного выпада.
Меня поднимают и несут сквозь тучу красно-лилового дыма, прямо в бурю жалящего песка, который вздымают в воздух струи от лопастей прибывающих медэваков.
Меня кладут рядом с ранеными, дожидающимися погрузки. Санитары ножами срезают амуницию с раненых. Санитары разрезают и снимают с меня пижамный костюм. Я остаюсь лежать голышом, но мне разрешают оставить при себе затрепанный старый «стетсон».
Мы ранены, и потому невидимы. Солдаты, поджигающие деревню факелами из бамбука и соломы, глядят прямо сквозь нас, будто мы уже духи бесплотные. Ты больше не участвуешь в происходящем. Ты будто бы лишний. Ты размышляешь — а теперь что? Задаешь себе вопрос: куда теперь, а больно будет? Не нравятся тебе нездоровые люди, и не хочется, чтоб оставили тебя с чужаками.
Медэваки садятся, и разрубающие воздух лопасти расшвыривают крошечные осколки как механические мачете. Сначала чопперы принимают на борт лежачих: с ранениями в голову, тяжело раненых и умирающих. Чоппер поднимается в воздух, в нисходящий поток от слившихся в круг лопастей попадает кровь, льющаяся из открытой двери его чрева, и воздушный поток осыпает носильщиков на земле розовой росой.
Несколько армейских хряков беззаботной походкой проходят мимо, будто на пикник на пляже направляются. Солдаты смеются преувеличенно громко и говорят преувеличенно громко. Двое из солдат держат Бодоя Бакси за щиколотки. Тащат его туда, где считают убитых. На лоб ему кто-то прибил нашивку с эмблемой подразделения. Тощий бурый щенок трусит рядом с телом, тыкаясь мордой в лицо Бодоя Бакси и слизывая кровь.
Добродушный медик опускается на колени и покрывает ксилокаиновой мазью мои лицо и руки. Солнце бьет в глаза, и я его не вижу. Я говорю: «Спасибо, кореш». Несколько мгновений спустя лицо и руки немеют, и я на чуток улетаю.
Поворачиваю голову направо по борту. Занимая десять ярдов[237] по фронту, безукоризненно выровненными колоннами и шеренгами, в ровном строю даже после смерти, ждут в безупречном терпении грузные похоронные мешки с солдатами.
Переворачиваюсь лицом налево на звуки приглушенных стонов. Ошибся кто-то. В очереди на борт медэвака ниже мертвого американца может стоять лишь вьетнамка с огнестрельным ранением в живот. Какой-то санитар-салага удумал: притащил сюда Боевую Вдову, мать Би-Нам Хая, и оставил ее, раненую, на ворохе окровавленных перевязочных пакетов — решил, что ее вывезут на медэваке.
Би-Нам Хая не видать, но другой орущий ребеночек, который еще и ходить толком не научился, неуверенно ковыляет к Боевой Вдове, шлепается рядом с нею и хватается за руку умирающей женщины.
Тощий солдатик со свежевыбритой головой и толстыми красно-белыми бинтами, обмотанными вокруг ног, двигает указательным пальцем взад-вперед в выходном отверстии раны в животе Боевой Вдовы. Боевая Вдова поскуливает и похныкивает, но негромко. Доносится металлический запах свежей крови.
