Тут некоторые члены Круглого Стола, включая Дамарис, впали в молчание. Другие необычайно оживились. Что, если список составить из, скажем, тысячи наиболее влиятельных музыкантов двадцатого века – обсуждаемого века, века, в который музыка стала и наиболее всеобъемлющей (включая джаз и рок), и более серьезной (в финансовом и критическом плане), и более долговечной благодаря появлению записей. «Не Бессмертные» подлежат удалению по одному. Предложение бросило тень на одну часть Круглого Стола и подняло настроение другой части.
– Что насчет таких музыкантов, как Хэнк Вильямс и Телониус Монк?– спросила Дамарис, раздражаясь все больше. – Их убьют дважды?
– Речь не об убийстве, – поправил мистер Билл.
– А выглядит как убийство, – настаивала Дамарис, меряя шагами свою крошечную камеру, которая на небольшом экране выглядела еще меньше. – Вот что меня беспокоит. Я начинаю понимать колоссальность того, что мы предлагаем. Это только частично касается произведений искусства. Речь идет о совершенно…
– Речь идет об упразднении канона, – отрезал мистер Билл.
Его обычный безобидный вид куда-то делся. Лицо покраснело. Он затемнил экран.
Кто-то предложил сделать перерыв на ленч.
Мне захотелось в туалет! С радостью я выбрался из грузовика.
Наступило утро, или розовый сосед утра, я пошел к краю стоянки и стал между двумя автобусами, оба из Иллинойса, и пописал на крутой глинистый берег, совершенно довольный собой. Как будто домой вернулся. Неужели я выздоровел? Я спустил свои небесно-голубые брюки с одной полоской и осмотрел ногу, увидел, что куппер исчез, если не считать отметины, как от бритвы, похожей на старый шрам, на бедре. Я мог почесать его, он стал частью меня.
Гомер все еще храпела, когда я вернулся к грузовику. А она тоже вылечилась? Куппер на ее голове уже выглядел так, будто его невозможно снять. Словно меховая шапка. И все еще был теплым на ощупь, однако глаза Гомер оставались закрытыми.
А где Генри? До сих пор в казино. Ковер свернут, так, будто она в нем не спала. У меня возникло недоброе предчувствие, когда я заходил внутрь, надеясь найти ее. «Золотые годы» сегодняшним утром жужжали как улей, не меньше, чем вчерашним вечером. Старики, казалось, неистощимы, они дергали за рычаги, будто запускали генератор (что, как оказалось позже, и делали, но я забегаю вперед).
Я обнаружил, что Генри угрюмо сидит за столом перед маленькой кучкой фишек. Три белые.
– Фишки?! – спросил я. – Где ты их взяла? Что случилось с нашими деньгами?
Она подняла голову и посмотрела на меня стеклянными глазами, и я понял, что произошло непоправимое.
Семь пятьдесят семь.
Индеец Боб выдал нам три десятки, которые я забрал себе. В восемь он отдал ключи своему сменщику (пожилой женщине), наполнил пластиковый пакет свежей водой, креветками и томатными коктейлями из буфета и проводил нас с Генри к грузовику.
Генри пошла спать в кузов, завернувшись в ковер. Она не ложилась всю ночь и проиграла все наши деньги.
– Зря вы ей фишки дали, – укорил я Боба, когда он заводил нам грузовик.
У него и у нашего Боба (и у всех Бобов) одинаковые отпечатки пальцев.
– Я кассир, – ответил он. – Не финансовый консультант. И не социальный работник. Если я не стану давать фишки всем, кто, по моему мнению, проиграет, казино лишится прибыли, а я – работы.
Я не мог с ним поспорить. Но дело в том, что мы остались почти на мели – теперь по-настоящему.
– Следуйте на запад, на междуштатную дорогу, – приказал искатель; так я и сделал.
Мы не нуждались в искателе (я предполагал, что он ведет нас к Индейцу Бобу), но Боба, по-видимому, он забавлял. Мы ехали прямо через низкие, покатые холмы к постоянно исчезающему горизонту. Блошиных рынков больше не попадалось здесь, на западе от Миссисипи, но теперь они не имели никакого значения. Мы лишились фишек и денег тоже, за исключением моих символических трех десяток.
Пока я «вел», Боб говорил.
– Я – Боб-26, – представился он. – Но друзья зовут меня просто Боб. Возрастом управляет консорциум в Дании. Им принадлежат большинство индейских игорных предприятий, хотя мы и не афишируем это. Мы работаем кассирами, некоторые из нас.
– Мы?
– Бобы, – ответил он. – Индейцы Бобы. Боб объяснил, что он один из семидесяти семи Робертов Легкоступов, которых клонировали в попытке сохранить чистокровное исконно американское население.
– Всего лишь эксперимент, – сказал он, – который скверно обернулся. «Скверно» – правильное слово? В любом случае дюжина Бобов умерла в пробирках еще до того, как «родилась». Остальные – все одного возраста. Догадайся, какого?
Определять возраст всегда сложно, даже в случае с нормальными людьми. Я обычно предполагаю самую меньшую цифру и потом вычитаю из нее десяток. Он выглядел на сорок пять, поэтому я сказал:
– Тридцать пять. Он заулыбался, довольный, как кот, сожравший канарейку.
– Шестьдесят один с половиной.
– И нашему Бобу столько же?
