Только одно греет душу: на обратном пути она снова заедет к нам.
— Ну как? — спрашивает Волибор. — Понравилась?
— Шутишь? Пока мы сидели за столом, я думал только о том, в какой комнате её поселю.
— Эх, Снежана Ростиславовна не из тех людей, что смогут переехать в деревенский дом — не того полёта птица.
— Это я уже понял.
— Но тебе никто не мешает мечтать об этом.
— Паскуда ты, Волибор.
— Видел бы ты себя со стороны. Будто младенец, у которого мамкину сиську забрали и заставили пить из чаши рядом со взрослыми людьми.
— Хреново потому что. Ты лучше скажи, откуда твой друг Егерь знал меня по имени? Когда вы отошли побеседовать, Снежана сказала, что Евсей узнал меня и удивился, что я жив, да ещё так вымахал. Будто он знал меня ещё ребёнком.
Всё настроение Волибора внезапно пропало.
— Наверное, заезжал в Вещее как-то.
— Нет, — говорю. — Я хорошо запоминаю людей, и если бы встретил его в нашем селе, то не забыл бы. Судя по его удивлению, он видел меня ещё совсем малышом. Ещё в те времена…
— Глупости болтаешь.
Дослушивать меня Волибор не стал — идёт прочь от подворья, пиная лежащие на земле камни. Как бы здоровяк ни старался скрыть волнение, он только что мне соврал. А ещё он не допил своё пиво — он бы никогда себе такого не позволил в нормальной ситуации. Пиво в нашем селе — слишком редкая вещь, чтобы попросту о нём забыть.
Скрывает что-то.
Надо будет его расколоть потом.
В отличие от нашего здоровяка, я иду обратно в кабак, чтобы допить пиво. Никодим со Светозарой уже расправились со своим и жадно поглядывают на моё.
— Руки прочь, — говорю. — Мне сейчас очень нужна лёгкость в голове.
Выпиваю всё содержимое кружки одним махом.
— Плохо? — спрашивает Светозара.
— Плохо, — говорю.
— Понимаю. Прямо как у меня с…
— Только не надо опять про свою змею, — вздыхает Никодим. — Каждый раз про неё вспоминаешь, как кому-то плохо становится. Моя змея то, моя змея это!
— Она была мне очень близка!
— Даже если бы её не переехала телега, она бы всё равно умерла от старости ещё несколько лет назад — змеи столько не живут. Так что ты всё равно бы сейчас сидела и жаловалась.
— Не так я планировал провести этот день, — говорю очень тихо. — Ночью мы прикончили людей удельного князя, вызволили батю. Еле спаслись от чудища. Сегодня я собирался веселиться и праздновать, а не сидеть грустный с самого утра.
Светозара успокаивающе кладёт руку на плечо.
Вскоре мы расходимся по домам. Точнее, я со Светозарой домой, а Никодим на реку — стирать пропитавшуюся кровью рубаху.
— Знаешь, Тимофей, а ведь эта девушка тоже кажется мне знакомой, — произносит Веда. — Я кое-что вспомнила за последнее время. Помню, что была в Стародуме, помню, что была оружием княжны. Снежану я не помню, но мне кажется, что я её встречала.
Девушка-дух сидит у меня на плече с задумчивым видом.
— В каком смысле?
— Точно так же, как с тобой. Мне кажется, что я уже видела тебя однажды, но ничего об этом не помню.
— Если вспомнишь, обязательно дай знать.
— Конечно.
— А теперь извини, пойду домой. Буду мечтать, раз уж только это мне остаётся.
Однако дома меня встретил не Федот, занимающийся делами по хозяйству, и даже не Федот, пребывающий в ужасе после этой ночи. Меня встретила мама. Та самая, что умерла лет пятнадцать назад, жена Федота.
Ожила!
Стою у забора, разинув рот.
— Тимофей, я так рада тебя видеть! — произносит мама. — Какой большой стал, а какой красивый!
Повинуясь моему внутреннему позыву, Веда превращается в меч и падает в руку. Я тут же направляю клинок на умертвие передо мной.
— Так изменился, — продолжает женщина. — Но глаза всё те же — озорные.
— Ты кто? — спрашиваю.
— Разве ты меня не узнаёшь? Это же я — Душана. Твоя мама.
Я был ещё ребёнком, когда её не стало. Я до сих пор помню, как однажды вышел из дома, хотел погулять с соседскими ребятами, но увидел неподалёку от сарая нескольких взрослых человек. Одни из них стояли, другие сидели на корточках и что-то делали. Многие кричали.
Наш сосед Веня Гусь тут же схватил меня за плечо и повёл обратно в дом, но я успел увидеть её: мама лежала на земле с закрытыми глазами, пока папа сидел над ней, положив руки на грудь. Вылечить пытался, но не мог — тогда он ещё только постигал свою силу.
Малокровие — так сказал наш поп, когда её не стало. Многие от этого умирают.
Федот закопал свою жену Душану под яблоней. С тех пор мы стали жить вдвоём.
Но теперь она здесь, живая и здоровая. Совершенно такая, какой я её запомнил: высокая, длинноволосая, с идеально ровной осанкой. А ещё молодая. В день её смерти она была примерно одного возраста с отцом, а сейчас она ближе ко мне, чем к нему — и тридцати нет. Из одежды на ней обноски: мои старые, порванные штаны и такая же рубаха.
