— Я не умертвие, — произносит женщина, поняв мои мысли. — Умертвия все страшные, и никто из них не разговаривает.
Это действительно так. К тому же они полны злобы и ненависти ко всему живому, поэтому нападают, как только видят. Душана же стоит, прижав руки к груди, как нормальный человек.
Но меня не проведёшь.
Продолжаю стоять напротив, держа клинок направленным ей в шею.
— Чьей воле ты подчиняешься? — спрашиваю. — Чьё колдовство сделало тебя своим рабом?
— Ничьей, честно.
У меня на верёвочке под рубашкой висит маленький медный крест. Почти все христиане носят его с собой, на случай встречи с нечистью: чудище отступить не заставит, но наваждение убрать способно. Всяка нечисть на него реагирует: кто-то больше, кто-то меньше. Так или иначе, крест всегда заставит оборотня выдать себя. И чем сильнее вера, тем больнее он делает тварям.
Достаю крест и направляю на женщину. Она лишь улыбается и смотрит на меня. Неужели живая?
— Даже не верится, — произносит она. — Ты был вот таким малышом, когда я держала тебя на руках!
Опускает ладонь к поясу, показывая мой рост.
— Мама? — спрашиваю очевидное.
— Это я!
— Как ты? Почему ты?
Хочется спросить, почему ты жива, но задать этот вопрос не получается. Сама же Душана не помогает с ответом. Она лишь подходит ближе, чтобы обнять. Кладёт подбородок на моё плечо, гладит руками по спине.
Наверное, я что-то не понимаю в этом мире. Разве могут мертвецы спустя пятнадцать лет в могиле подниматься как ни в чём ни бывало? Эпоха безумия принесла нам умертвий: некрещёные люди могут восстать, если умирать не хотят. Но это и не жизнь вовсе — труп ходячий да и только.
Пусть мама и не отреагировала на крест, но я смотрю на неё и чувствую: что-то с ней не так. А что именно — понять не могу.
Папины проделки. Сердцем чувствую — его.
— А где папа? — спрашиваю, наконец.
— В доме, ему нездоровится.
Отстранившись от женщины, иду в дом. Федот лежит на кровати без сознания. Красный, горячий, мокрый от пота.
— Не волнуйся, сынок, — произносит мама. — Ему уже лучше, поправляется. Перетрудился немного — с ним такое бывает.
— Вода. Нужно его протереть.
Ухожу в предбанник, чтобы смочить тряпку в холодной воде. Протираю отцу лицо, шею, руки. У него жар — раньше с ним такое часто случалось, но в последние годы он стал слишком силён, чтобы чувствовать недомогание из-за исцеления людей и животных.
— Мой милый Федот, — мама склоняется к кровати отца, гладит его по скудным волосам. — Всё такой же красивый, как и раньше.
Пячусь к выходу, глядя на эту сцену супружеской любви. Мне нужно кое-что срочно проверить. Прямо сейчас.
Иду к яблоне, куда я часто приходил, если был голодным — поесть яблок.
Под яблоней я вижу то, чего больше всего страшился. Раньше за деревом стоял небольшой деревянный крестик — своего рода надгробие в память о женщине, которую Федот любил больше всего на свете. Теперь креста нет — он валяется неподалёку. А прямо возле яблони — огромная яма.
Значит отец, как только мы вернулись домой после тяжёлой ночи, не отправился спать. Он пришёл прямо сюда, под эту яблоню.
Стоял тут, думал о чём-то своём, а потом наклонился, схватил крест и зашвырнул его подальше. Я знал, что он ненавидит этот крест. Этот кусок деревяшки означал, что у него нет жены, что она умерла много лет назад. Именно я ставил новый, когда старый крест высыхал и трескался, а подножка гнила в земле.
Он выкинул его, и наверняка был очень зол в этот момент.
А потом он стал копать яму, той самой лопатой, что я купил в городе. Впрочем, сути это не меняет. Не будь лопаты — он выкопал бы её голыми руками. Судя по земле, разбросанной как попало вокруг, рыл он быстро и отчаянно.
— Что же ты наделал? — спрашиваю в воздух.
Некоторое время кажется, что Веда мне ответит, но девушка-дух не показывается.
Что же это получается? Пока мы со Светозарой и Никодимом пили пиво в кабаке, Федот раскапывал могилу собственной жены? Пока мы поднимали тосты за наше здоровье, папаня доставал из ямы скелет Душаны? Складывал кости в мешок, чтобы отнести их в дом.
— Ты, наверное, удивлён? — спрашивает мама из-за плеча.
Вздрагиваю от неожиданности. Теперь мы оба стоим рядом с её пустой могилой.
— Вижу, что удивлён.
— Уж конечно! — говорю. — Мы с отцом много лет жили одни, а теперь оказывается, что ты снова жива!
— Извини…
— За что ты извиняешься?
— Не знаю, — вздыхает. — За то, что снова ожила?
— За такое нельзя извиняться. К тому же, от тебя ничего не зависело. Ты ничего не сделала.
— Но ты всё равно злишься.
— Да, злюсь, — говорю. — Потому что… не знаю почему.
— Сынок, иди сюда.
Душана снова меня обнимает. По-доброму, по-матерински. Разум очень хочет поверить в происходящее, но сердце отказывается. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я — простой человек, и не привык к настолько удивительным событиям. Монету найти в грязи — это чудо, от нечисти ночью убежать — это чудо. Есть сотня видов везения, но не это! Человек, пятнадцать лет пролежавший в земле, не может просто встать и продолжить жить как раньше.
Или может?
Я уже ничего не понимаю.
