Если не считать основных различий между полами, матушка вплоть до замужества ровно ничего не знала ни о собственном теле, ни о супружеской жизни. Признаки биологического взросления ее тела казались ей какой-то скверной болезнью, она рада была бы ее утаить, если бы болезнь эта не сопровождалась предательскими симптомами, которые все равно не скроешь. Мелинда потрудилась лишь сообщить ей, что симптомы эти будут появляться у нее каждый месяц, и дай бог, чтоб это так всегда и было, ибо, если они вдруг прекратятся, она тут же будет выброшена из их дома и из общества, как Эмма Гачари. Матушка была почти болезненно малокровна, в детстве никто не следил за ее правильным питанием — только мать Беллы начала ее прикармливать понемногу, — так что случалось иногда, особенно в первое время, что естественный цикл ее организма нарушался. Она переживала страшные дни, чувствуя себя виновной в каком-то прегрешении, которое она совершила, даже не подозревая о нем, и ждала, когда ее выставят вон, и ломала голову, куда ей деваться, если это случится. Юниор, правда, жил в Дебрецене, но она его почти не видела; решения не было, она обмирала от страха, пока тело само не разрешало проблему. О том, что замуж она вышла абсолютно непросвещенной в главнейших вопросах, она сама дала мне понять перед моим замужеством, когда мучительно подбирала слова, пытаясь как-то подготовить меня к тому ужасу, который меня ожидал. Она вздохнула с явным облегчением, когда я прервала ее и сказала, мол, за меня она может не тревожиться, ей-богу, для этого нет оснований. В общем-то она была не в восторге, услышав это, но все же успокоилась и тогда рассказала мне, в каком глубоком невежестве, лишь с жутким воспоминанием о кошачьей свадьбе в качестве единственного путеводного ориентира, выпустили ее в жизнь. «Они боялись, что я пойду по стопам отца или матери», — попыталась она в тот момент найти оправдание бабушке. Я с ней не спорила, у меня было свое мнение на этот счет.
Эта тонкая, как тростинка, девушка, которой внушили отвращение к мужчинам и которая вплоть до самого замужества считала, что лампасы на штанах у офицеров имеются лишь с одной стороны, так как просто не смела рассмотреть внимательно, как же, собственно говоря, выглядит униформа, — девушка, которая в ужасе замечает, что всюду ее подстерегают, разглядывают, преследуют мужчины, хранит в душе два представления о любви. Первое — бесформенное, темное, сюда относятся кошки, ночные вопли животных, судьба собственной матери, ее исчезновение; другое же составлено ею по романам, рыцарским песням да по молитве невесты в молитвеннике. Оба представления одинаково далеки от реальности, разница меж ними лишь в том, что одно вызывает в ней отвращение, другое — умиление; применительно к себе самой она не находит ничего, на что можно было опереться, чтобы определиться в этом вопросе; хотя она нередко видит свадьбы в церкви св. Анны, однако ей даже в голову не приходит представить себя невестой: в теле ее, о котором столь высокого мнения знакомые юноши, торчащие перед казино, еще не проснулись желания. Она не понимает, как ее мать попала в положение кошки, не знает, чем женщина отличается от девушки; но этого не знает и Белла, лелеемая, оберегаемая любящей семьей Белла, к которой не допускают ничто низменное, отталкивающее, «некрасивое». У старшей дочери Бартоков уже растут дети, но что произошло между Эмилем Вильхельмсом и Илоной Барток, как появились на свет Нора, Пали и Илике — этого никто не спрашивал и никто не объяснял: они просто появились, господь их дал, так появляются все младенцы, когда люди вступают в брак. Ленке и Белла даже между собой не касаются этих тем, они согласны в том, что молодые мужчины опасны, лучше держаться от них подальше, смеяться над ними, от этого не будет беды ни дома, ни в школе.
Школа танцев, куда записали Ленке и: где она пожинала столь исключительные успехи, стала для нее счастливым времяпрепровождением именно из-за танцев. Ленке, когда-то плясавшая перед дедом за кусочек сахару, порхает от кавалера к кавалеру, наслаждаясь ритмом, быстрым движением; как во многом другом, она и в танцах оказалась необычайно способной. «А может, стать танцовщицей? — спрашивает она себя, совершая по залу круг за кругом. — Пианистка, танцовщица или писательница?» И все время непроизвольно отстраняется от партнера: она любит только движение; объятия же, прикосновения ее пугают. Вот так, с откинутыми назад плечами и головой, в танце, она замечает в дверях танцзала юношу, которого вскоре ей представляют, и он уводит ее на вальс. Мгновение останавливается; его фиксируют в своей памяти не только присутствующие, но и дневник Беллы, да и дневник матушки тоже. Ленке Яблонцаи познакомилась с Йожефом в танцевальной школе преемника Кароя Мюллера.
Представление о Йожефе, о незабвенном Йожефе, я почерпнула из альбома Беллы Барток; фотографии, хранившиеся у матушки, разорвал мой отец, Элек Сабо.