Альбом Беллы сохранил два его облика; на первом он — молодой муж; сложив руки на груди, он смотрит в объектив с гордой самоуверенностью, элегантный и серьезный — несколько даже слишком серьезный для своего возраста. Йожеф живет в мире денег, и на этой фотографии он — само олицетворение солидности и надежности, как кредитоспособное акционерное общество. На другой фотографии он стоит совсем юный, какой-то немного беззащитный, шелковый галстук под высоким стоячим воротничком чуть-чуть съехал набок, фигура его — тоже юношеская, усы, эти трогательные бонвиванские усы над красиво очерченными губами, шелковисты, взгляд карих глаз, увековеченный объективом, тих и ласков. На фотографии этой Йожеф чем-то напоминает Карла IV:[132] у него еще нет грандиозных замыслов; амбиция его не идет дальше успешной сдачи зачетов. Много лет спустя, когда он был уже пожилым, я познакомилась с ним; встречу эту нельзя назвать удачной. Матушке хотелось показать своей первой любви двадцатидвухлетнюю дочь — меня, — уже доктора философии и преподавателя гимназии; этим она хотела, наверное, дать ему понять: мол, такой вот была бы его дочь, если бы в молодости он поступил по-иному. Йожеф тогда занимал важный пост в Национальном банке; внушительный швейцар, сверкающие медные оковки подъезда, мрамор, вращающиеся стеклянные двери — все это должно было произвести на меня неизгладимое впечатление, и сам Йожеф сидел за своим письменным столом, будто Муссолини. Мы посмотрели друг на друга; он, очевидно, подумал, что я ни капельки не похожа на стройную, белокурую, зеленоглазую матушку, да и выгляжу слишком самостоятельной, слишком эмансипированной; я же видела перед собой со вкусом одетого, полного, стареющего мужчину, который в общем-то не был неприятен на вид, но у меня вызывал лишь антипатию. Вероятно, будь он рыцарем св. Грааля, я бы все равно не воспринимала его иначе: я была сердита на матушку, что в моего отца она никогда не была влюблена столь же сильно, как в свое время в Йожефа.