… ну если уж сам канцлер преследует здесь свои интересы, а не Государства Российского, то он-то что может поделать⁈
Канцлер, министры, Великие Князья…
Ну и разумеется, массовка, не преследующая никаких интересов, а только лишь соскучившаяся по Парижу, Франции и Европе! Массовка, спешащая тратить деньги, зарабатываемые в России и не ими — здесь!
— А-а! — известие о дуэли новые друзья Ёжи встретили взрывом восторга.
Матеуш, закутавшись в дырявый плед, как в сенаторскую тогу, заскакал, как безумный. Во время этих скачек иногда показывается нижнее бельё, изрядно застиранное, и, кажется, не очень свежее. С ноги слетела домашняя туфля, но он, нисколько не смущаясь, продолжил свою вакхическую пляску, сбросив и вторую, вольно попирая босыми ногами грязную улицу возле дома.
— Дуэль! — срывая голос, орёт Бартош Камински, выглядящий несколько более прилично, — Дуэль! С московитами! В первый день! Первый день в Париже, и дуэль! Вот она, Польша, и кто после этого скажет, что её не будет от моря до моря! Польша жива, пока живы польские патриоты, а польская идея — бессмертна!
Якуб, срывая голос, раз за разом поясняет зевакам, столпившимся возле входа, суть происходящего. Объяснения его излишне эмоциональны и сумбурны, а новые зрители своими вопросами сбивают всех с толку, отчего речь Шимански похожа на изъезженную пластинку, которую, с какого места ты её не проигрывай, невозможно слушать из-за шумов и треска.
Несколько минут спустя они угомонились, и поляки потащили Ежи к себе наверх. Вслед за ними, не спрашивая разрешения, на правах ближайших соседей и приятелей по Сорбонне, поднялись и все остальные нестройной, гудящей, переговаривающей и перешучивающейся толпой.
Живут, или можно сказать — обитают поляки в мансарде, достаточно большой, но поразительно несуразной, длинной и узкой, с многочисленными скосами в самых неожиданных местах, потёками влаги на потолке и стенах, следами плесени и клопов, и мебелью, которую следовало бы не то что выкинуть, а скорее сжечь!
Запах — соответствующий. Снаружи дом, узкий и несуразный, слипшийся рахитичными кривыми боками с другими домами, пахнёт мочой, которую принято стыдливо называть кошачьей. Внутри — сыростью, всё той же мочой, хотя и в значительно меньшей степени, плесенью, мышами, табаком, да застарелыми остатками еды и кофе.
Впрочем, попаданец, до заселения в пансионат оббегавший с десяток адресов, уже знает, что это далеко не худший вариант! Худшие… нет, не стоит даже и вспоминать! Он, признаться, и не думал, что в таких условиях могут жить люди…
… в Европе.
В Петербурге все эти сырые, вонючие подвалы и трущобы, набитые людьми так, что и не вздохнуть полной грудью, казались неизбежными при царизме, при крепостничестве и несуразной экономике.
Но Европа⁈
Впрочем, об этом он будет думать потом… а сейчас, пристроившись к подоконнику, он рассказывает историю вызова…
… и надо признать, это изрядное испытание для нервной системы!
Французы, а тем более парижане… и тем более ваганты и те, кто себя к таковым причисляет, это народ бесцеремонный настолько, что и представить сложно! К правилам этикета у них отношение собственническое, и если надо…
… а собравшимся, разумеется, надо!
От этого в мансарде стоит настоящий кошачий концерт, когда все друг друга перебивают, ссорятся, тут же мирятся или ругаются навсегда, то бишь, вернее всего, на пару часов, пока не забудется причина ссоры. Добавить сюда же энергию юности, когда не сидится на месте, табак, чёрт те откуда взявшийся алкоголь, и… да, голова у попаданца, не привыкшего к подобному стилю общения, разболелась сразу!
— Я девятнадцать раз дрался на дуэли! — орёт какой-то коренастый коротышка с багровым лицом, размахивая бутылкой и наседая на Якуба, — Девятнадцать! Кому, как не мне…
— Московиты в который уже раз получили трёпку и уползли в свои болота! — с дурным смехом повествует так и не одевшийся Матеуш, которому, признаться, одеяние римлянина идёт необыкновенно, — А теперь вот назад приползли, потому что чуют, курва их мать, где настоящая жизнь! Они у себя ничего сами не могут построить, ни-че-го!
— Вот хоть в Петербурге, а хоть в любом губернском городе Московии пройди, выбери самое красивое здание, да спроси, кто его строил, — с азартом наседает он на Ежи, — и всяк тебе скажет, что это был француз, или немец, или итальянец, или швейцарец, но, курва их мать, не московит!
— Сами они, что ни берутся строить, — влез в разговор Бартош, — так либо церковь выходит, либо барак для рабов!
— … и что с того⁈ — запальчиво и очень громко восклицает кто-то. А попаданец, вертя головой, пытается ухватить всё происходящее в комнате разом, а главное — понять, так что же, чёрт подери, с дуэлью делать⁈
У него, за неимением других знакомых в Париже, нет, собственно, и вариантов с секундантами…
А пока из обрывков разговоров он понял только, что москали — курвы, дуэль во Франции — обыденное явление, и что гигиена у парижан, по крайней мере, безденежных, не в большой чести.
— … вот сейчас и решим! — услышал он, и сперва не придал этому значения, но…
