Если не нужно ничем жертвовать, а только лишь шуметь в кафе, обсуждая и осуждая, да изредка выполняя просьбы товарищей, это ж как удобно! Уже и не обыватель, не филистер, а сумрачный герой, человек, борющийся за свободу… не покидая зону комфорта.
'- Сука… — кипя ненавистью, подумал Ванька, стараясь не оглядываться, и неспешно пошёл прочь, делая вид человека, не занятого решительно ничем. Отойдя достаточно далеко, чтобы не быть увиденным из отеля, он поймал фиакр, вскочив в него едва ли не на ходу.
— Елисейские поля! — коротко приказал он немолодому кучеру, в чертах лица которого проглядываются арабские или африканские предки, — Да побыстрее!
Коротко оглянувшись назад, Ванька не увидел погони, но это ничего не значит, а он, если что, готов убивать, отстаивая свою свободу и права…
… право быть собой. Даже под чужими именем…
Альфред, тем временем, близоруко поглядывая на неверные часы, вздыхал, топчась на месте и с каждой минутой склоняясь к мысли, что над ним, наверное, пошутили друзья, и славная курносенькая Жаклин, сероглазая и веснушчатая, наверное, не придёт.
— Дурная шутка, — решил он получасом позже, и, в сердцах бросив на мостовую несколько истрепавшийся букетик, решительно ушёл прочь, обещая непременно высказать друзьям всё, что он о них думает!
В Париже сейчас разгар весны, и ах, какая это весна! Цветут розовые каштаны, изящные кашпо на окнах домов и крохотных балкончиках, витрины магазинов цветут новыми коллекциями, а девушки…
… ах, как они расцвели этой весной, как они хороши! Не всегда красивы, но почти всегда грациозны, милы, очаровательны, и умеют себя подать, со всеми недостатками и уже тем более достоинствами — так, что голова идёт кругом и хочется влюбится! В первую встречную, и во вторую…
Одна лёгкая улыбка, один кокетливый мимолётный взгляд, и сердечная контузия делает мужчину шальным, готовым на любовные безумства, на глупости, на преступления.
Цокот каблучков по мостовым, грассирующий говор, уличные артисты, и везде — цветы, цветы…
Они распускаются на деревьях и на окнах домов, бутоньерки, пусть даже самые дешёвые, у кучеров и полицейских, у дам, уличных мальчишек, и, кажется, у последнего уличного бродяги!
Везде продавщицы цветов, юные и миловидные…
… а иногда не очень, но всегда, неизменно очаровательные!
Всё это резко, до боли, до крови, до впивающихся в ладони ногтей режет душу, кажется издёвкой, нарочитостью, дурным фарсом!
Почему…
… а дальше он сформулировать не может, но — до ненависти, до крика, до готовности убивать и быть убитым.
Он хочет туда, в весну, в любовь, в беззаботность, в юность, в безоглядные чувства раз и навсегда, но…
Почему⁈ Почему они не могут оставить его в покое⁈ Он человек, он хочет жить, хочет быть свободным…
… а они хотят обратного, все! Все!
Поляки, чёрт бы их побрал… недавняя симпатия к угнетённой нации, за минувшие дни сменилась глухой, тяжёлой неприязнью. Это ещё не «так им и надо», но… к чёрту поляков! Помогать? Обойдутся! Сами!
А русские и не очень русские представители Российской Империи? Какого чёрта⁈ Он хотел забыть прошлое, как затянувшийся страшный сон!
Отомстить Борису Константиновичу за… за всё! За обман, за Глашу, за…
… но только лишь ему! Только!
Живите, чёрт вас подери, как хотите! Помогать? А как? Чем⁈
Технологиями? А зачем⁈ Все они, и скорее рано, нежели поздно, окажутся в Германии, во Франции, в Британии, и вот уже Россия будет покупать в Европе станки, пароходы, пушки…
Месторождениями? А какая, к чёрту, разница, только и всего, что Великие Князья станут оставлять в Париже и Баден-Бадене много больше денег, чиновники начнут смелее воровать, да Его Величество, быть может, затеет очередное прирастание землями, да построит, заказав в Европе, десяток бестолковых броненосцев.
Хотел уйти, забыть… да может быть, чуть позже, после передышки, помогать с большой оглядкой землякам, оказавшимся на чужбине. И упаси Бог от Большой Политики и поддержки революционеров… наелся! Может быть, точечно… и то не факт.
А теперь, когда помимо поляков, за ним охотятся ещё и агенты правительства или высокопоставленных чиновников, он это не забудет… и не простит! Аукнется вам, сукины дети… и ох, как аукнется! Он ещё не знает, как, но…
— Приехали, месье, — прервал размышления извозчик, и Ванька, коротко кивнув, вцепился в ручку саквояжа и сошёл с фиакра, оглядываясь вокруг цепкими, холодными, немигающими глазами. Вдох, выдох…
Огромный, величественный вокзал в иное время заставил бы его забыть обо всём, и потратить не один час на изучение архитектуры, смелых для этого времени технических решений, да прикидок, а что здесь можно улучшить? Пусть даже с учётом технических возможностей этого времени и некоторого консерватизма общества… но он, чёрт подери, наверняка бы нашёл!
Но это в другое время, а сейчас — здание вокзала как часть вражеских укреплений, и даже насыпь, приподнимающая его над землёй, предназначенная для защиты от наводнений, кажется лишь дополнительной защитой от вражеских сапёров! От него…
… и, чёрт подери, он мог бы…
