Каждый раз, когда Олексан открывал ворота, навстречу ему, гремя цепью, кидался Лусьтро, лез на грудь, лизал, визжал от радости. Мать, как всегда, заставляла снимать в сенях грязные сапоги. И конечно, как всегда, в доме чисто, перед воскресным днем полы вымыты, разостланы полосатые половики. После шума в общежитии Олексану кажется, будто он оглох, — так тихо дома. Двойные зимние рамы с окон еще не сняли, поэтому с улицы не доносится ни звука. Если выйти на улицу, сразу слышно, как возле складов стучит сортировка, в кузнице гремят железом, а на конном дворе тоненько ржут молодые жеребята. А в доме, как в яме…
Разговоры по вечерам все те же: мать кого-нибудь ругает, беспокоится о своем хозяйстве, Макар не прерывает ее, молча слушает, изредка вставит слово-другое.
Теперь Зоя нашла для своего языка новое точило: не проходит дня, чтобы не вспоминала с бранью о новом агрономе. Та, как заноза, жить ей мешает.
— Приезжают сюда всякие! Да еще и хозяйничать начинают… Ходит — руки в карманы, распоряжается: это не так, да то не так. Будто без нее не знают… Тьфу!
Наконец даже Макару надоело ворчанье жены, и он вступился за агронома:
— Ученый человек, вот и распоряжается. Не зря, видно, пять годов учили. Дело свое она понимает…
Увидев, что осталась в одиночестве, Зоя присмирела, вслух Галю больше не ругала, но, видно, в душе затаила сильную обиду.
Олексан встретился с новым агрономом совсем для себя неожиданно. Возвращаясь в субботу из МТС, еще издали заметил на дороге маленькую девичью фигурку. Девушка стояла в нерешительности перед бурным грязным потоком. Вода мчалась через дорогу, прибывала с каждой минутой, и перепрыгнуть через этот холодный поток нечего было и думать. А если идти в обход, там тоже не лучше: земля размякла, того и гляди увязнешь по колено. Девушка была в городском пальто, повязана серым шерстяным платком. Она топталась на месте и с робкой надеждой посматривала на приближающегося Олексана.
— Послушайте, — обратилась она к нему, — не знаете, как здесь пройти?
Олексан взглянул на свои ноги:
— А у меня сапоги. В них можно свободно…
— Если так, пожалуйста, переправьте меня через этот ручей!
Олексан растерялся. Как ее переправить — вода на три метра разлилась. Вот если бы доска какая или жердь…
— Я буду крепко держаться. Ну, согласны или трусите?
Олексан еще больше смутился, жарко, по-девичьи, покраснел. Сам бы он, конечно, не решился предложить это девушке: совсем незнакомая, и вдруг — взять ее на руки…
— Ну, такой большой, а боитесь. Да ведь я совсем легкая, вам будет не тяжело. Ну?
Неумело, будто одеревеневшими руками, Олексан подхватил девушку и, стараясь не дышать, шагнул в воду. Будь он один, не раздумывая, перебрался бы через поток, но сейчас это оказалось делом трудным. Вода доходила почти до ушков сапог, дно было ледянистое и очень скользкое, раз он чуть не упал. Девушка вскрикнула и крепче обхватила шею Олексана. Она и в самом деле была не тяжелая, Олексан мог бы поднять ее одной рукой, но она дышала так близко и обняла его так крепко, что пройти эти десять шагов было для Олексана труднее, чем взобраться на гору. Олексан иногда ходил в селе на игрища, и, случалось, на колени к нему садилась девушка или он сам садился рядом. Но то было совсем другое, тогда его не обнимали так крепко и не прижимались всем телом!..
Наконец Олексан выбрался на дорогу.
— Большое спасибо, а то я простояла бы там целый день! — засмеялась девушка. — А вы сильный, настоящий подъемный кран! Пожалуйста, не сердитесь на меня.
— Нет, зачем же… — замялся Олексан. — У меня вон какие сапоги, никакая вода не зальет…
Девушка взглянула на него:
— Я вас где-то видела. Вы чей?
— Кабышевых знаете? Я их сын, Олексан.
По лицу девушки пробежала тень, но тут же она снова улыбнулась.
— Д-а, значит, Кабышев-младший? Я знаю вашего отца, он хороший плотник… Ну, до свиданья, мне теперь по другой дороге идти. Надеюсь, подъемный кран больше не понадобится. До свиданья!
Еще раз взглянув на Олексана, она засмеялась и быстро зашагала по дороге, обходя и перепрыгивая лужицы. И лишь тогда Олексан догадался, кто эта девушка. Это ее ругает мать, будто она хозяйничает, распоряжается в Акагурте — непрошеная, незваная. Неужели она такая плохая? Нет, она показалась ему веселой, смелой. Смелая, вот и распоряжается.
Новый агроном могла бы, наверно, найти работу даже для мертвого! Два дня Макар делал решетки на двери амбаров. Только кончил, нашлась другая работа: ремонтировать парниковые рамы. Эти рамы валялись без присмотра на чердаке конного двора с тех пор, как захирели колхозные огороды, — и их успели поломать. Теперь новый агроном задумала восстановить парники.
С утра до вечера бегает она по колхозу с конного двора на склад, со склада — в контору, шумит, объясняет, ругается, смеется. «На одном месте ни минуты не стоит. Под ногами у нее блоха не задохнется!»[4],— сказал кладовщик Тима.
