— А что могло быть между нами? Уж любви-то не было, об этом не беспокойтесь! Сохрани бог хоть подолом задеть такого человека! И как это начальство недоглядело: человек, можно сказать, до самого фундамента развалил колхоз, а его снова пригрели, налоговым агентом приставили! Ему бы нынче сидеть да старые грехи перед народом замаливать, а он туда же, зоб свои раздувает: "Давай деньги, плати налог, не то судить будем!" У-у, криволапый шайтан, чтоб молнией его сразило!.. Вот и ко мне он заявился и говорит: "Гони сию же минуту двести рублей, иначе конфискую скотину!" Погоди, говорю, маленько, обожди денька два, вот получу пенсию за погибшего мужа и уплачу без задержки. А он и слушать не хочет, свое долбит: никакой отсрочки, и баста! Э-э, думаю, у тебя в горлышке свербит! Нет, не дождешься ты от меня! Полюбезничали мы таким манером, под конец нервы у него не выдержали, слюной забрызгал и по столу начал стучать: "Записываю тебя, как злостную неплательщицу, а окромя того, конфискую одну овцематку!" Попробуй, говорю, покажу я тебе овцематку, нынче такого закона нет, чтобы скотину со двора за налоги уводить, не царский режим! И ведь что вы скажете, тот изверг и всамделе забухался в хлев и давай гоняться за овцами, норовит ухватить самую крупную! Ага, думаю, ты так? Коли так, то на осиновый клин завсегда найдется дубовый! Взяла да и подперла дверку хлева снаружи, для верности цепочку накинула. Он-то сгоряча не сразу понял, стал торкаться в дверь, открывай, говорит, овцу поймал. Держи, говорю, крепче, не выпускай, а я пока схожу на ферму, корон подою. С тем и ушла… Не мог он никуда без меня скрыться, хлев-то у меня надежный, с потолком, чисто сундук!
Параска остановилась, чтобы перевести дух, а зал покатывается от смеха, в президиуме тоже улыбаются. Сквозь смех вырываются восклицания:
— Хо-хо, как в сундуке! Ну и Параска, от так баба!..
— Нянькин-то, ха-ха, с овечкой там… обнимался!
Выждав, когда веселье поутихнет, Параска уже с улыбкой продолжала:
— Управилась я на ферме с коровами, запрягла на конном лошадь и поехала в Акташ, сняла со сберкнижки свои кровные рубли. Зашла к себе во двор, Нянькина кличу: "Живой ты там?" А он ровно медведь в капкане ревет, чуть не плачет и меня всякими словами обзывает. Пожалела я его, отомкнула хлев, а оттуда этакое страшилище выползло, не приведи господи ночью такому присниться! В волосах солома с мякиной, весь костюм в навозе вывожен! Ну, говорю, бери свои денежки да убирайся со двора: несет от тебя, точно от паршивого козла!
Последние слова Параски потонули в громовом хохоте! Напрасно Ушаков стучал карандашом по графину с водой, призывая успокоиться, — его никто не слушал. Видя безуспешность своих попыток, он приставил ладони трубочкой ко рту и что есть мочи объявил: "Перерыв на десять минут!.."
Нового председателя выбрали без особых придирок, а старого проводили без лишних упреков. Может быть, многие из сидевших в зале думали так: выбираем тринадцатого председателя, толкуй не толкуй — ничего от этого не изменится, как шло, так и пойдет…
В Бигре дома добротные, строили не "на базар", — для себя. Прохожие, приезжие засматриваются: "Погляди, у этого и наличники, и карниз так выделаны, что бабе кружева не сплести! А тот даже скворешню разукрасил, что твой кукольный домик!.. А вон те ворота, можно подумать, прямо в рай ведут, хошь не хошь, ноги сами потянут… Осто-о, до чего старательный народ живет в этой Бигре!"
Что верно, то верно, дома в Бигре прямо на загляденье. А сами бигринцы всей этой красоты будто вовсе не замечают. Стоит кому-нибудь завести у себя пустяковую новинку, как соседская жена принимается ночной кукушкой долбить мужа: "Видать, у Косого Ивана до лешего белил, даже потолки побелил. Люди вон где-то достают, находят, один ты сидишь пень пеньком… У Чернова Микальки дом совсем новый, года не прошло, как въехал, а нынче снова сруб рубит. Не иначе, как с лесником сошлись. Сходил бы тоже, новый лесник, говорят, вино не за ухо выливает…"
Строятся бигринцы, тюкают топориками, красят, строгают, вырастают новенькие срубы домов, клетей, амбаров и амбарчиков. В других деревнях над каждой тесиной трясутся, а здесь шутя торгуют готовыми срубами под дом, под баньку. Одно слово — умеючи живут! Лесников меняют в год по два раза, а все без толку: месяц-другой держится молодцом, а там, глядишь, бигринцы уламывают добра молодца, и храпит он богатырским сном под елочкой: мягка подушка у самогона…
А мужички тем временем тюкают топориками, валят на выбор деловой лес.
Правление колхоза тоже ничего не могло поделать с жуликоватыми бигринцами: вырабатывают минимум трудодней, поди, подступись к ним, попробуй заикнуться насчет исключения из колхоза или урезания приусадебного участка! Бигринцы моментально ощетиниваются: "Как, честных колхозников обижать! Хо-хо, шалите, нас голыми руками не возьмешь, в законах разбираемся! В таком разе мы сами пожалуемся в народный суд!" Да. Не пойманный — не вор!
