Ночь выдалась светлая. Луна в небе здорово смахивала на круглый медный поднос, когда Зоя, почисти" его речным песочком, вешала на гвоздь, и от подноса во все стороны разливалось праздничное сияние. Деревья в саду застыли в чутком молчании, на ветвях можно сосчитать каждый листик, а ствол березы, что растет за баней, будто весь обмотан белоснежным домотканым полотном. При виде ее у Олексана больно сжалось сердце: вспомнился отец. В детстве, бывало, Олексан еще только просыпается, а отец уже за ворота, за поясом у него неизменный топор. На нем старенький, неизвестно когда сшитый пиджак, подпоясанный ремнем, а на ногах белые онучи из грубой домотканины. Отец уже шагает в конце улицы, а Олексану все еще видно, как неторопливо мелькают его ноги в белых онучах. В чулане на полочке стояли его добротные сапоги и хорошие, на кожаной подошве, штиблеты, но отец продолжал ходить в лаптях: говорил, что в них ноги не потеют и не устают. Крепко сидела в отце бережливость, часто повторял он свою излюбленную поговорку: "Скупость — не глупость", и добавлял насчет запаса, который карман не дерет… Да, отец всегда старался, чтобы в хозяйстве всего было припасено впрок. Может быть, он ждал и боялся каких-то перемен, когда ему с семьей поневоле придется отсиживаться за своим забором и тогда эти запасы как раз пригодятся? Но нет, мир остался прежним, особых перемен не произошло, зато самого Макара знойным днем снесли на кладбище и зарыли и землю рядом о отцом, который научил сына этой "бережливой" жизни… Для чего жил человек? Вроде бы и жил, а жизни не видел. Нет, Олексан хотел жить иначе, он не собирается идти по протоптанной отцом стежке. Зоя тоже наставляла Олексана-школьника: "Возьми с собой еду, да не больно раздабривайся перед другими! Смотри, никому не давай, сам ешь. Знай себя, и ладно. Всем поровну не бывать, пальцы на руках — и то разные. Солнышко вон всем видно, а всякого по-разному обогревает… Отдавать легко, да просить тяжело, это ты запомни, Олексан! "Она и теперь часто ворчит с неудовольствием, что он, Олексан, не умеет вести хозяйство, слишком добр и доверчив к людям. Что ж, она прожила долгую жизнь, успела состариться вместе со своей верой в бога и неверием в людей. Поздно ее переучивать. Лишь бы не мешала ему, Олексану, строить жизнь по своему понятию. У него своя линия… А Глаша, как же с Глашей? Всем она взяла, и наружностью, и прилежанием, и образованием, а чего-то очень нужного ой не досталось. С матерью Олексана она ладит, живут в мире и понимании, а к другим Глаша оборачивается иной стороной, словно озлилась она на всех людей, подозревает их в чем-то нехорошем. Вспоминается Олексану случай, когда она пришла из школы сильно расстроенной, принялась за глаза поносить учителей-товарищей по работе. "Постон, Глаша, о ком ты?" Глаша распалилась пуще прежнего: "Есть у нас такие, первый год работают, тьфу на них совсем! Только и слышишь от них: "Товарищи, поможем колхозной самодеятельности, товарищи, выедем по бригадам с лекциями…" Им-то что, ни кола, ни двора, живут на школьной квартире, да еще другим указывают! Подходит ко мне сегодня эта вертихвостка и говорит: "Глафира Григорьевна, вы не подоге никакой общественной работы, это нехорошо". А я не стала ей в глазки заглядывать, прямо сказала: "Мне и без нашей общественной работы дома дел хватает, хорошо ли, плохо ли живу, мне об этом самой лучше знать!""Небось прикусила язычок-то… Нажаловалась директору, он меня вызвал и напал выговаривать, будто государство меня выучило, а я не хочу возвращать какой-то там долг. Чуть что, и сразу начинают попрекать дипломом, а я у государства не просила ни копейки, меня отец на свои деньги выучил!"
Олексан никогда до этого не видел Глашу в таком состоянии: глаза ее горели злобными огоньками, по лицу пошли пятна.
— Ну что ты, Глаша, брось волноваться… Тебе сейчас нельзя волноваться. А потом, мне кажется, ты не права. Подумай сама: будь у тебя даже мешок денег, но если государство не откроет школы, институты, где ты тогда будешь учиться?
Глаша презрительно посмотрела на Олексана и резко отвернулась от него:
— Еще и ты будешь меня учить! Были бы деньги, остальное само придет!
Деньги сами по себе ничего не могут сделать. Главное, Глаша, человек!
Глаша не ответила. Разговор этот оставил в душе Олексана неприятный след. Он словно увидел Глашу другими глазами, ему стало больно и неловко за нее. Мысленно он несколько раз возвращался к этому разговору, горячо возражал Глаше: "Нет, Глаша, ты не права! Ты много училась, разве тебе не говорили, ради чего живет человек на земле? А если ты сама этого не знаешь, то чему можешь научить ребят? Какую дорогу ты им укажешь? А ведь они верят тебе, ты для них — учительница!" Олексан не раз пытался снова поговорить с Глашей, но она лишь досадливо отмахивалась: "Нашел, о чем рассуждать, у меня вон белье замочено, стирки на целый день, в огороде не полото…"
