Только теперь Вася обратил внимание, что у Олексана очень усталые глаза, веки покраснели, точно он не спал несколько ночей кряду. Лицо осунувшееся, с резко обозначившимися скулами, а большие, с многочисленными ссадинами и царапинами руки заметно подрагивают. "Должно быть, все-таки здорово переживает за жену и мать, только старается не показывать", — подумал Васька. От природы он не был жалостливым, но сейчас ему стало совестно, что зря накричал на человека, и поэтому он уже спокойнее и даже извинительно пояснил:
— Не мог, говорю, тебя доискаться. Там Дарьин комбайн стоит, не заводится. За тобой послали… Слушай, Олексан, а что с твоей матерью?
Олексан не ответил. Молча собрал разбросанные вокруг инструменты, отнес их в мастерскую, а когда вернулся к машине, на ходу вытирая руки ветошью, коротко кивнул шоферу:
— Ладно, поехали…
Уже в пути, когда отъехали несколько километров, Олексан, не поворачивая головы, сдержанно спросил:
— Там Самаров Очей со своим мотоциклом, послали бы его. Чего зря автомашину гонять?
Васька скорчил презрительную рожу, желая этим выразить, какого он мнения о Самарове. Затем объяснил на словах:
— Говорил я ему, так он, что думаешь? Заныл, дескать, в случае поломки колхоз все равно ему запасных деталей не даст, придется за свой счет ремонтировать… Чесались у меня руки заткнуть ему глотку грязной тряпочкой, да в последнюю минуту детей его жалко стало. Хотя таким не стоило бы разрешать обзаводиться ребятишками! Кого он из них воспитает? Ихний брат с виду тихий, смирный, а сунь ты ему в рог палец — обязательно по локоть ухватит! Вредная порода!
Вдали показался остановившийся посреди жнивья Дарьин комбайн. Машина пошла по полю. Проезжая мимо большого стога обмолоченной соломы, Васька Лешак едва не наехал на мотоциклиста. Из стога, отряхиваясь от соломы и ругая на чем свет Ваську, вылез Самаров.
— А ты помолчи! Скажи спасибо, что твой поганый драндулет цел остался, а то мог запросто превратиться в блин, ясно? Небось дрыхнул тут, а Дарья у комбайна старалась, а? — наступал на него Васька.
Очей испуганно пятился, сонливость с него сняло как рукой.
— Брось, Васька… Да я вовсе и не спал, просто так лежал…
Пока Васька Лешак вразумлял Очея, Олексан копался в комбайновом моторе. Дарья в слезах жаловалась:
— Уж я, Олексан, всяко пробовала, и ругала, и уговаривала, все равно не заводится. Такой противный!
— А земные поклоны класть не пробовала, — улыбнулся Олексан впервые за целый день. — Машины — они это любят. Замечала небось: шофер кряду раз десяток полазит под машину, и она как миленькая заводится…
— И зачем только я послушалась Сабита, согласилась сесть на старый комбайн! Ой, в такой день стоять посреди поля, подумать только!..
— Всем хочется на новую машину, Дарья. Только колхоз наш пока не такой богатый, чтобы всех новенькими комбайнами обеспечить. На этом тоже кому-то надо работать, не тебе, так другому. Хоть он и старенький, а на переплавку пока жалко пускать, он еще послужит нам. Ничего, ты не переживай, как-нибудь наладим твой степной корабль…
Олексан долго доискивался причины поломки. Несколько раз снимал и разбирал карбюратор, продувал бензопровод, отплевываясь ядовитым этилированным бензином.
— Ну-ка, Дарья, выверни все свечи, хорошенько промой их. А я еще раз проверю зажигание. Не может быть того, чтоб не завелся!
Между тем Ваське Лешаку, видимо, надоело молча смотреть со стороны на их работу, и он снова принялся донимать Очея. Поманив к себе, он согнутым пальцем постучал по лбу Очея.
— Скажи мне, будь добр, что у тебя в этом чугунке?
Очей пытался отстраниться от въедливого собеседника, но Васька не отставал:
— Нет, нет, ты погоди, не стесняйся, я ведь не собираюсь с тобой целоваться! Значит, не знаешь? Тогда я объясню тебе: у тебя в мозгах, Очей, завелся жировик. Ах, ты не знаешь, что это такое? Очень просто: поначалу в голове у человека заводится маленький червячок, не больше конопляного зернышка. А с течением времени этот вредный червячок весь мозг превращает в кусок самого обыкновенного жира.
Очей никак не возьмет в толк, попусту треплется Лешак или в самом деле у него столь обширные познания в медицине. А Лешак с невозмутимым видом продолжал:
— Ты, смотри, Очей, остерегайся, чтоб всю семью не заразить. С женой лучше всего спи врозь… Тебя, возможно, еще удастся вылечить, потому как ты не совсем пропащий. Бывает хуже! Мне довелось видеть одного такого. Так он уже не мог двинуть ни рукой, ни ногой. Целыми днями сидел на постели и жрать просил. И жадность — она тоже от этой болезни. Я замечаю, у тебя уже есть симптомы. К примеру, сегодня просил я тебя съездить за механиком, а ты мне что ответил? Дескать, ради колхозных интересов тебе не резон трепать личный мотоцикл, так? Во, ведь это он и есть! Жировик тебя мутит!
Лишь теперь до Очея дошло, куда гнул Лешак. Он вывернулся из Васькиных рук и слезливо стал оправдываться:
— Отстань от меня, нет во мне никакой болезни… И до мотоцикла тебе тоже нет никакого дела, я его для своих нужд купил…
