— Слышал об этой истории. Неприятный случай, м-да… Вы не дайте этому парню шоферу пасть духом, поддержите его. Ага, надумал учиться? Ну что ж, молодец!
Затем секретарь стал расспрашивать о колхозных делах, к случаю рассказал смешной анекдот. Кудрин недоумевал: "Для этого, что ли, он пригласил меня? Полчаса сидим, а о деле ни полслова…" Но тут, словно угадав его мысли, секретарь резко откинулся в кресле, лицо его сделалось суше, и уже совершенно другим тоном сказал:
— Ты, конечно, не догадываешься, для чего мы вызвали тебя? Нет, не по плану… — Секретарь неприметно усмехнулся, выдвинул ящик стола, положил перед собой исписанный лист бумаги и прикрыл большой ладонью. Испытующе посмотрев на Кудрина, в упор спросил. — Какую за собой вину чувствуешь?
Харитон почувствовал, как его бросило в жар, точно мальчишку, которого отец застал с папироской в зубах.
— У кого не бывает ошибок… Со стороны виднее. Может, и ошибся в чем…
— Это верно. — Секретарь почему-то вздохнул. — Не ошибается тот, кто ничего не делает. А в нашем деле тем более… Вот, читай.
Секретарь протянул Кудрину листок бумаги, старательно исписанный детской рукой. Смысл написанного не сразу дошел до сознания Харитона, он выхватил лишь урывками: "… потому что терпению нашему пришел конец. Правление колхоза без согласия колхозников устраивает обыски по домам, насильно принуждает сдавать личный скот на колхозную ферму… Председатель колхоза Кудрин самовольничает… устанавливает военную дисциплину… имеет близкую связь с агрономом колхоза Сомовой Галиной… Всячески прижимают честных колхозников, а у самих, если посмотреть, руки не чисты. Например, механик колхоза Кабышев Олексан является членом правления, но он скрыл от учета часть овец, принадлежащих его тестю Самсонову Григорию… Партия стремится к тому, чтобы поднять материальный уровень трудящегося народа, но в нашем колхозе делается наоборот, закрывают источник существования честных тружеников… Мы просим снять с должности тех людей, которые издеваются над тружениками, и сурово их наказать… Колхозники".
Дочитав до конца, Кудрин отложил в сторону письмо. Рука его заметно дрожала. С минуту длилось тягостное молчание. Кудрину показалось, будто на него со всех сторон надвинулось что-то мягкое и горячее, оно было неощутимо и в то же время теснило его, перехватывало дыхание. Словно издалека донесся до него голос секретаря:
— Что скажешь, Кудрин?
Усилием воли Харитон сбросил с себя оцепенение, с трудом заговорил, не узнавая своего голоса:
— Что я могу сказать?.. Факты эти были… за некоторым исключением. Члены правления и активисты выезжали в бригады, ходили по домам, собирали самогонные аппараты… И скотину, которая в личном пользовании, тоже брали на учет. — И вдруг в нем оборвалась какая-то струна, не выдержав напряжения, Харитон не заметил, как перешел на крик: — Было это! В бигринской бригаде если не каждый, то через одного держали по целому стаду! Мы их заставили по средней рыночной цене сдать лишнюю скотину на ферму. Было, не отказываюсь! А что касается…
Секретарь движением руки прервал его:
— А ты не горячись. На горячих, как известно, воду возят. Расскажи по порядку.
Кудрин понял, что сейчас он в глазах секретаря выглядел смешным. Конечно, глупо кричать, крик — не доказательство правоты. Он сделал несколько глубоких вздохов, чтобы подавить волнение, и уже как мог спокойнее рассказал секретарю о тех фактах, которые приводились в анонимном письме. Скрестив пальцы на столе, секретарь слушал его, не прерывая, лишь время от времени наклонял голову, и было не понять, то ли одобряет он Кудрина, то ли осуждает. К концу своего рассказа Кудрин успокоился окончательно и закончил вяло:
— Судите сами. Может, и перегнули мы где…
Секретарь, казалось, нарочно медлил. Он закурил, молча выбрался из-за стола, принялся расхаживать по ковровой дорожке. Кудрин сидел спиной к нему, машинально крутил в руках черную пластмассовую пепельницу. Но вот секретарь заговорил, голос у него был глухой, он как бы размышлял вслух:
