Мы вмещаем в себя, кроме памяти, жизни великих своих частей, каждая из которых – удивительный и неповторимый ты, сплетённый из огня, воды, земли, воздуха, мыслей, особенных поступков, талантов или пороков – много, много всего. Отделись, сохранившись частью, утратив остальное – и это всё ещё не смерть. Попробуй забери жизнь у выпавшего Ручьём! Ну? Не ухватить радугу, вдруг засиявшую среди ночи. Не поймать звонкий лёгкий ветер, ускользающий по утренней влажной листве.
Во время вторжения Отпавшие Лисы, не сдержав осады, давали плату, щедро давали, но и условия выторговывали себе тут же, взмывая и перерождаясь огнём, выплёскиваясь болотцем или ручьями… «На, забирай мою жизнь!..» Был Лис, и уже нет. Но как же нет, когда вот он… И не ухватить, не уничтожить прыгнувший с руки трескучий огонёк.
Рассыпалось великое некогда племя, смеясь и расходясь силами иными, теми, что не покорить уже и не понять.
Жители тех мест и не знали о трагедии, развернувшейся так близко – люди и та Лиса, что нянчила своего второго малыша. Та, что пела ночные колыбельные и была верною женою, творила счастье семьи, укрытая от большой расплаты своим же невозвращением. Только чувствовала: что-то не так там, на тёмных берегах, и потянулась, потянулась сердцем, выстраивая связь…
Холодок, но зацепило ответом не её, а того, кто оказался неготовым. Тогда и заболел её муж. Да, он был непрост и непохож на других, его душа летала высоко, он смог прочитать отражения в глазах возлюбленной и начал различать совсем иной мир вокруг. Засиял меткой, потому и принял удар.
Вот как это было. Не уйди она потом, в августовскую ночь, сбереглась бы сама и прожила отпущенное среди людей в человеческих небольших заботах и ушла бы в последнее странствие по их правилам и с именем, не запомнившимся никому. Но она вернулась. И однажды к ней нагрянули гости.
– Вот что, мой Маленький, запомни всё, что я тебе рассказываю! Озеро тебе свидетелем. Ничего не бойся. Я начну с себя, и я обману их!
Но не хватило им огня, поднявшегося стеною и преградой.
– Лисёнок! Мы знаем, есть лисёнок! Ты отдашь и его тоже, предательница!
Тогда заботливые, любящие руки обхватили его в огневое кольцо, а он жмурился и прикрывался от жара, стараясь не выдавать себя. Материнские пальцы плели новое кружевное полотно его судьбы: жизнь скручивалась над ним в тугой жгут и распадалась затем на отдельные составляющие, и мама спешила.
Память – дорогое, ценное сокровище, память – сам ты. Что есть твоё существование в забытьи и незнании? Памяти им точно хватит, чтобы отступить, правда?
Карающий закон утолился и отошёл, не в силах вобрать больше. Территория осталась за кланом, кланом ушедшим. Опустевшие земли по-прежнему принадлежали им, но некому было расставлять метки и выкладывать следы. Осиротели Чёрные берега, и хвойные чащи не слышали больше их песен и голосов. На землях этих теперь было столько души, так много невысказанной любви и отваги, что слабый духом обходил их стороною, даже не видя, не желая узреть, а сильный… Сильных и равных немного, да разве расскажут они о постигнутом? Так сюда пришла великая тишина.
Выживший Лис-подросток очнулся, пришёл в себя, зализал ожоги и раны и зажил жизнью долгой, непомерно долгой, но простой, в том обличии, что оказалось ближе. И всё-всё забыл – надёжно, до срока, согласно той плате, что уберегла ему жизнь, малую, никому не значимую её часть.
– Дедушка Лис, ты сегодня не вставал и, знаю, ничего не ел!
На лето к ним привезли маленьких племянников. Дети шумно носились по дому, радостно помогали коту в птичнике, а по вечерам слушали сказки Старого Лиса. Приносили к его кровати чай, сладости на блюдце, которые сами же, пока длилось повествование, съедали.
Лису нравились дети – хорошие, живые. Он и не знал, что у людей есть такие качества, как искренность и душевность, и, если честно, грелся в их внимании и восхищении.
– Дедушка Лис, ты почему спишь?
Младший и самый привязчивый, Берток, приподнялся на цыпочках и начал размыкать веки.
– День давно начался, дедушка Лис, и дядюшка вот-вот вернётся из леса!
Этот малыш больше остальных тянулся к нему, старался находиться поблизости и даже поселил свои игрушки под его кроватью.
– А нас кормил Мадока-кот! Ну просыпайся же, дедушка Лис!
– Где… где дядька твой, далеко? – слова Лису давались тяжело: болело за грудиной. Воздуху никак не находилось места, дыхание было сиплым и натужным.
– Он к пчёлам ушёл. А я снова есть хочу, дедушка Лис, – Берток заглянул в глаза. – С тобой.
– По… – язык не слушается. – Позови его…
– Сам же говорил, что одному, пока маленький, в лес нельзя! Что, уже можно, да?
Берток смышлёный. Вот сейчас он смотрит, легонько держась за руку, а кажется, что перебирает твои мысли, словно путаную пряжу.
– Возьми Эльзи и Отто! Не тронет вас лес… – сделал паузу, унимая приступ, – смерть ко мне приходит, Берток, смерть…
Человек явился скоро, запыхавшийся, ввалился в двери, кинулся к кровати:
– Братец!..
