Смотреть вокруг распахнутыми глазами, будучи живым, очень трудно, братец. Мир обрушился на меня, стоило лишь по-настоящему приоткрыть веки. Скажу честно, в тот момент стало страшно, и я попытался зажмуриться, но не вышло. Свет этого мира уже проник в мою душу, рассеялся там, заполняя собою все ниши и пустоты. Наверное, так расправляются лёгкие при первом вдохе, как я стал наполняться этим миром. И сначала я всё принимал и принимал заступающий в меня свет, и, казалось, вот он зальёт меня, тёмный колодец, и тогда я наконец-то начну просто жить, хорошо жить, радостно, полно. Но, знаешь, братец, всё пошло несколько иначе. Заполнив меня, мир выплеснулся наружу, я будто нырнул в него, помнишь, как там, на Тёмном Озере, вслед за тобою? Окружённый, с распахнутыми глазами – понимаешь ли, как много увидел я? Жизнь моя – вот эта с горьким неумелым детством, юностью, в которой я растранжирил себя до дна; со зрелостью своей, когда ушёл в темень чёрных деяний – всё это настолько мало. Много таких несчастных детств, много сердец как тёмная бездна, и есть тьма нелюбимых, как кажется, никем. И ничто не вызывает удивления, братец, ибо всё это есть в бесконечном множестве. Познав бескрайность как меру, я стёр свои такие непрочные границы лишь взмахом ресниц! Ни о чём не сожалея.
Боли нет в том, чтобы выйти за свои пределы. Болело там, внутри моих замкнутых кругов, и каждый замок, навешанный или мною лично, или кем-то ещё – я изучил каждый, каждый постиг и обещаю, что запомню познанное хорошенько. Я мог в тот момент стать ветром вольным. Мог бы полыхнуть огнём – а огонь тоже не знает смерти, представь: даже когда он угасает, мигнув напоследок слабой синевою – не смерть это, совсем нет. Я мог бы стать всем, хоть пером птицы, что кружит наравне с белыми шапками облаков, или самим облаком… Но я, братец, пока решил сделать остановку. Так, как есть: на границе твоего мира и моей бесконечности, и, думаю, тебе не трудно будет меня разыскать – это ж только меня ослепило то, что ты и так видел с рождения. Поэтому, уверен, ты меня узнаешь.
Я немного побуду здесь, потому что лучшей своей радостью пока считаю сидеть контуром света на границе и слушать всё сияние и пение мира, принимая и пропуская через себя… Возможно, я всё ещё не здоров душою, потому что это такое же счастье, как подставить лицо первому солнечному дню после зимних тёмных и коротких дней. Помнишь, как я любил Солнце? Ты ещё удивлялся, что никак я не могу согреться. Так вот сейчас мне потихоньку становится тепло, и я не хочу идти дальше. Двинусь потом, не знаю когда – здесь такое странное время, что я просто не представляю, как передать тебе свою следующую дату. Я подожду тебя здесь, пока ты навёрстываешь жизнь. Твоя радость от каждого дня похожа на радугу над сверкающими водопадами. Твоя жизнь с нашей стороны видна многим, и многие так же, как я, любуются тобою. Домом, делами. И знай, мы очень любим, как Она тебе поёт. Ваш с нею дом на старой просеке похож на солнечный купол – как у всякого, кто живёт своё и кто нашёл ответы.
Мы все любуемся Вами, братец. Но когда ты пожелаешь пойти дальше… Тогда ты найдёшь меня здесь, на границе бесконечностей, и у меня к тебе будет пара вопросов. А пока передавай Ей мой привет. Я помню Её и даже сейчас могу сказать – Она лучшая из всех.
Мы опоздали к началу разговора. Солнце закатывалось, сумерки выступали, вытягиваясь из лесных теней на мягких лапах – настал их час, их законы, и на границе, под бамбуковыми стволами, было уже темно.
Мы опоздали к началу, что ж, бывает, люди часто пропускают вступление. Но нам достанется сам разговор, а если повезёт и мы будем внимательны, то перепадут и последствия – истории, что лягут как те вечерние лесные тени, которые бросит в вечность именно этот день.
Итак, мы подошли тихо и нас не заметили.
– А потом?
Лиса красива. Она насытила свою внешность красотой людей до звенящего предела: кимоно с безупречными шёлковыми заломами, причёска, отблеск здоровья и силы в движениях, вкрадчивый, завораживающий голос. Лишь глаза, чуть более шальные, с холодным нечеловеческим светом и беспощадностью – вот они бы её выдали, но на то она и Лиса, чтобы прятать свой взгляд и наводить морок на человечьи трепетные души.
Философ с лесной поляны лишь кивнул в ответ. Не молод и не стар, пожалуй, он даже красив. Да, он очень хорош собой, таких рисуют на картинках про царей, а одежды потом докрашивают золотом и серебром. Спокоен, неподвижен, но, если заглянуть в щёлочки полуприкрытых глаз, нас отшвырнёт силой его защищённости. Поэтому мы так делать не будем, а подождём ответа, отстраняясь в тень.
– Что потом, Мудрый?
Лиса нетерпелива, хотя в её распоряжении такая же вечность, как у собеседника. Она уже успела заглянуть к нему в глаза и даже покушалась на Философа-С-Лесной-Поляны с кинжалом. Но мы же пропустили начало и не знаем, как именно отшельник смог договориться с нею.
– У тебя будет настоящее человеческое сердце. Ты научишься говорить на их языке.
