Вот промчалась как тень новогодняя ночь.
Сорок третий пришёл к нам в обитель.
Я из прожитых дней сделать вывод не прочь,
Посмотрев на себя, словно зритель.
Год прошедший начался с больших холодов.
От мороза меня не спасала
Ни остывшая печь, что стояла без дров,
Ни перина, и не одеяло.
Постоянно при встрече ко мне приставал
Фридрих Штерн, чтоб была благосклонна.
Все земные богатства он мне предлагал.
Оставалась всегда непреклонна.
Год начался с того, что не сдалась врагу,
Со страданий, мороза и глада.
А закончился в тихом семейном кругу,
В рай, попав из кромешного ада.
Я прижалась к Андрею, объятий поток
Опьянял пуще крепкого грога.
На столе доедал нашу рыбу Пушок,
Белый котик, подросший немного.
Этот год начинался со смерти моей,
Я была у могилы во власти.
А кончается тем, что влюблённый Андрей
Подарил мне надежду на счастье.
2 февраля 1943
Я сегодня решила послушать Берлин,
Что расскажут по радио гансы.
Только фюрер молчал, исполнял клавесин
Марши Вагнера, реквием Брамса.
Эта музыка словно звучит из могил,
Как печаль на полотнах Ван Дейка.
Ощущение было, что траур царил
На просторах Великого Рейха.
Покрутила настройку на слово Москва,
Стала ясной причина коллизий.
Левитан говорил дорогие слова,
О пленении многих дивизий.
Эта речь для меня как волшебный бальзам,
Голова шла от радости кругом.
Беспардонный фашистский зарвавшийся хам
Наконец получил по заслугам.
Я надеюсь, что скоро советская рать
Разорвёт кандалы и вериги.
Эту новость подполье отправит в печать,
И узнают все жители Риги.
12 ноября 1944
Что случалось, почти на закате война.
Немцев бьют в их фашистской берлоге.
Только я целый день просидела одна,
И, волнуясь, металась в тревоге.
Мне пришлось подниматься самой на маяк,
Как включают, не раз я смотрела.
Распалить мне его удалось кое-как,
Немудреное, в общем, то дело.
17 ноября 1944
Я не знаю, что думать, Андрея опять
Нет. Тревога сильнее, чем прежде.
Что мне делать? Сегодня уже суток пять,
Как пропал он. Слабеет надежда.
Я могла бы пойти, что ни будь разузнать,
Но понятия я не имею,
Где он ходит обычно, куда побежать,
Как искать, где спросить про Андрея?
Я ревела, металась как пойманный зверь,
Поглощённая страшной кручиной.
Вдруг услышала скрип, отворяется дверь,
И Андрей с пятидневной щетиной
Появился и рухнул без чувства на пол.
Видно сил оставалось немного.
Вероятно, неблизкой стезёю пришёл,
Только Богу известной дорогой.
Стало тихо, лишь где-то корабль гудит,
И прибой бьёт по старому молу.
Только красная змейка ползла из груди,
Извиваясь по грязному полу.
И последний глупец мог бы сразу понять:
Это кровь вытекает из раны.
Я с трудом уложила Андрея в кровать.
Он сказал, как ушёл из капкана:
- Я три дня просидел, как в какой-то тюрьме
В затрапезном холодном подвале.
Вероятно, забыли они обо мне –
Не кормили, и пить не давали.
Я три дня и три ночи зубами скучал,
Замерзая при тёплой погоде.
А когда я покинул проклятый подвал,
Показалось, что я на свободе.
Затолкали в какой-то вонючий сарай,
И сказали, чтоб ждал коменданта.
По сравнению с погребом это был рай,
Правда, запах совсем не пикантный.
Посредине сарая сидят латыши,
Набросали немножечко сена.
Их кусают клопы и шевелятся вши,
На меня заползают мгновенно.
Я привык к чистоте, хоть совсем не педант,
Но чесался как пёс шелудивый.
Тут вальяжной походкой вошёл комендант,
Посмотрел и скривился брезгливо.
Он поднялся, наверное, с левой ноги,
И обутый валялся в постели.
Вероятно, не чистил свои сапоги,
И не брился четыре недели.
Он кричал, вспоминая за чем-то про мать,