Хоть веками старается мастер,
Согреваемых ласковым солнышком тел
Юных дам, озаряемых счастьем.
Не придумал никто эталон красоты.
Сколько перьев сломали поэты,
Безуспешно пытаясь достичь высоты
В описании прелестей этих.
12 сентября 1942
Не спеша, приближался ко мне Парадиз,
У других всё случается сразу.
После свадьбы обычно кончается жизнь
У девчонок, по их же рассказам.
Про кошмар первой ночи обычно молчат,
Только часто и грустно вздыхают.
Вспоминаю истории разных девчат:
Лаймы, Марты, Наташки и Фаи.
Начинается всё, словно в сказочном сне:
Эйфория и белое платье.
Завершает всё нагишом на спине,
Боль внизу живота, скрип кровати.
После этого слышится храп жениха,
Всё не так как в любовных романах,
Но не пишут о стирке следов от греха.
Книжки – это вершина обмана.
Вроде так же случилось у нас с рыбаком,
Тоже пятна – следы этой ночи.
Только сердце смогла успокоить с трудом,
У меня всё не так, как у прочих.
Как хотела бы я повторить эту ночь,
И об этом твержу не краснея.
Я согласна на боль, и была бы не прочь,
Снова чувствовать тело Андрея.
Я узнала, что есть на земле чудеса,
И познала людскую природу.
То, что сжалось у многих в четыре часа,
Растянулось на долгих пол года.
Я спокойна была, как вода из пруда,
Сердце было в медовых оковах.
Я совсем не такая, как была тогда,
И на многое стала готова.
Как удалось ему растопить этот лёд?
Я была холодна как статуя.
А теперь на устах у меня сладкий мёд
От горячих его поцелуев.
Не бывало на свете девиц холодней,
И казалось: уже не растаю.
Но всего пару сотен насыщенных дней
И теперь я девица другая.
От меня, при желании можно зажечь
Папиросу, костёр или свечи.
Я горячая стала как русская печь,
Или даже как дюжина свечек.
Целый день, после ночи волшебной любви,
Я хожу под её впечатленьем.
А внутри у меня всё кипит и горит,
Как облитое маслом полено.
Опускается тьма и любимый рыбак,
Появляется, пахнущий рыбой.
В райский сад по ночам превращает маяк,
Надо мной, нависая, как глыба.
13 сентября 1942
Я слыхала не раз от замужних подруг
Про нелёгкую женскую долю.
А меня затянул этот радостный круг,
Наслаждаюсь пока этой ролью.
Мы шагаем, обнявшись, всю ночь до зори,
И маршрут абсолютно не труден.
От цветных огоньков фейерверка любви
Я забыла о серости буден.
Не бывало пока одинаковых дней.
Светит новая грань фианита,
Каждый раз был другим мой любимый Андрей,
Как артист под лучами софитов.
Мне отец не доверил алмаз огранять,
Я гранила опалы и стразы.
А Андрей так умел филигранно ласкать,
Что цвела всеми гранями сразу.
Еженощно он новое что-то вносил,
Оказавшись мудрей Соломона.
Я не знаю, откуда черпал столько сил,
Заряжаясь от стрел Купидона.
29 сентября 1942
Я от вечного счастья всё время пьяна,
Но грозит грозовая расплата.
И забыть не даёт, что бушует война,
А сегодня ужасная дата.
Год тому увели конвоиры отца,
Он обнял на прощанье, вздыхая,
И сказал: - вот и всё, я дождался конца,
Что ж, судьба у евреев такая.
Этот траурный день я запомню навек.
Жить да жить, папе было лишь сорок.
Как же хрупок и слаб на земле человек,
А особенно те, кто нам дорог.
Величайшее благо дарует нам Бог.
Вдруг в момент захотелось злодею,
Оборвать чью-то жизнь, нажимая курок,
Лишь за то, что родился евреем.
Это был судный день – день десятый Тишрей,
Одевают талит в синагоге.
И в ужасный тот год помолиться еврей,
Мог в пути на последней дороге.
Каждый год Йом Кипур отмечала семья,
Жаль, что мать умерла очень рано.
Бормотанью отца тихо вторила я
На глазах атеиста Абрама.
Он без кипы ходил и молитв не читал,
Рассуждал о Сократе и Канте.
Но отца, уважая, обряд соблюдал,
Был к Талмуду вполне толерантен.
Перед Богом Абрам не испытывал страх,
Он вообще был отважным мужчиной.
Но при этом он знал лучше многих Танах,
Часто спорил об этом с раввином.
Рав Давид очень часто с ним спорил подчас.
Оба были мудры как пророки.
По субботам он часто обедал у нас,
Я в их спорах не видела проку.
Мне забавным казалось: раввин – каббалист,
Размышляет о «жизненном древе»,
А на это в ответ атеист – коммунист
Говорит об Адаме и Еве.
Переспорить друг друга они не могли,
Я свидетель бессмысленных прений.
Год тому рав Давида враги увели
Вместе с папой моим в путь последний.
Может быть, их сумел бы Абрам защитить,
Если б не был на фронте далёком.
Не смогли бы фашисты порвать жизни нить,
Двух евреев достойных до срока.
Как же был благороден, отважен и смел
Мой Абрам, мой жених благоверный.
Он, конечно, меня защитить бы сумел
От нахального Фридриха Штерна.
В судный день, год тому он стоял у крыльца,
Я уже позабыла про гада.
Он сказал, что спасёт от расстрела отца,
Ожидая, что будет награда.
Страшный выбор грозил стать проклятьем в судьбе.
Я заплакала от омерзенья,
На мгновенье, всего лишь, представив себе,
Чем придётся платить за спасенье.
Сколько знала его, был всегда подлецом,
Приставал к беззащитным девчонкам.
Он стоял и смотрел, ухмыляясь в лицо,
Я влепила по морде подонка.
Он был старше меня, лет, наверно, на пять,
Для меня он всегда был проклятьем.
Сколько помню себя, он любил обижать,
Норовил заглянуть мне под платье.
Жил он в доме напротив – Кална Эбрею,
И смотрел, словно кошка на сало.
Он собаке своей отдал куклу мою,