Нас провели боковыми коридорами и выпустили на улицу через ту же дверь, откуда мы и заходили в дом, сказав напоследок, чтобы мы не расстраивались, ведь всю основную экспозицию увидели, осталось всего две пустые комнаты, которые особого интереса не вызывают.
Как только дверь захлопнулась, я опустился на ступеньки, стянул бахилы и сунул их в карман. Голова дала о себе знать, снова отзываясь тупой болью. Вата перестала источать запах нашатыря, но его заменял свежий воздух. Мама расположилась рядом. Мы сидели молча минут пять, пока я не пришёл в себя.
— Пошли? — спросила мама, указывая на аллейку, начинавшуюся сразу за здоровенным, обнесённым декоративным железным заборчиком дубом — гордостью усадьбы.
Я кивнул, вставая со ступенек. Шли медленно, осматриваясь. Клумбы с розами с одной стороны, ковёр из жёлтых листьев с другой, и на этом ковре, как султан, важно и величественно стоял тургеневский дуб. Остановились мы у таблички, описывающей его. Из того, что надо знать о дереве, то, что он примерный ровесник Ивана Сергеевича, тем и примечателен.
Мама не читала, она искала место для удачной фотографии. Справа от дорожки была разбита клумба и огорожена кустарником, за которым шла вытоптанная тропинка, чуть левее которой на ближайшем дереве висела кормушка для белочек в виде теремка с лесенками, идущими вниз и вверх. Родительница схватила меня за ручку рюкзака и потянула туда.
Моя мама безумно любит белок, поэтому уйти просто так мы не могли, надо было хорошо изучить все деревья и кусты, вдруг рыженький зверёк захочет нам показаться. Но ни одной белки не было, не было и птиц, они пока не нуждались в подкормке. Зато были бабочки — злая шутка природы, маленький кусочек жизни, который загнётся с первыми же морозами. Но если бабочки были в безопасности как минимум до конца сегодняшнего тёплого дня, то чей-то беспокойный ребёнок (второй уже за сегодня) явно нуждался в помощи.
Его яростный рёв был таким неожиданным, что я рванул сразу, как по сигналу, даже не поняв, что произошло. Оказалось, что пацан, на вид лет шесть, не больше, умудрился перелезть через ограду к дубу и сильно разодрал ногу до крови.
— Эй, не реви, — подбежав к заборчику, я огляделся. Вокруг дуба пустые лавки, на тропинке тоже никого.
«Придётся самому доставать», — подумалось мне тогда.
Мальчик посмотрел на меня, замолчав на мгновение, но только на мгновение, а затем разрыдался ещё сильнее и заорал ещё громче. Меня передёрнуло. Не люблю чужих детей, хоть режьте, особенно таких капризных и плаксивых. Но истерика ребёнка — это половина беды. Вторая половина вылезла из кустов с свирепым видом кабана, готового меня разорвать.
— Чего ты смотришь, помоги ему! — подбежав к изгороди, крикнула мне на ухо женщина. — Сейчас, сынок, он тебя вытащит.
Я побелел от такой наглости, но вой ребёнка был настолько противным, что спорить не стал. Скинул рюкзак на землю и прикинул, как будем доставать. Ограда была мне по грудь, поэтому перевеситься через неё и ухватить мальчишку за плечи не было возможности, не дотянулся бы. Пришлось лезть. И вот чёрт бы побрал эту мамашку, которая упёршись мне в лопатки, в тот самый момент, когда я уже был на заборчике, толканула вперёд, пытаясь ускорить процесс перелезания. Колышки загудели и пересчитали мне рёбра, едва не порвав кофту. В мыслях я перечислил всех её родственников, даже дальних. Но, стиснув зубы, я продолжил взбираться.
— Сейчас, сыночек, сейчас! — и эта деятельная, но, к сожалению, не большого ума женщина ухватила мою ногу за щиколотку и перекинула через изгородь, когда я, перенеся на другую сторону вторую нижнюю конечность, искал опору. Нашёл. Ровно тогда, когда, саданувшись левой ногой об очередной колышек, перекувыркнулся и встретился хребтом с землёй, а затем, прокатившись ещё с полметра, с дубом.
«Как же мне везёт: экскурсию не дослушал, в Грани побывал, обморок схлопотал, мальчишку достал… Ох, пардон, ещё не достал… И снова Грань!» — думал я, не открывая глаз. Спина отзывалась тупой болью, покалывало в кончиках пальцев, и ощущение переноса через границу миров пронеслось сквозь всё тело. Чёрт, неужели дерево — портал в Грань? Я нехотя открыл глаза. Ночь. Снова ночь, снова полная луна, свет которой с трудом просачивался через плотную крону дуба. Лёгкий ветерок, шевеливший волосы, упавшие на лицо, был по-осеннему холодным, пригнал запах гниющей листвы и сухой травы. Земля подо мной холодная, влажная, прямо-таки грозившая простудой, но вставать я не желал. Мне было хорошо. Холод забрал боль, остудил голову. Я не мог оторвать глаз от причудливых теней и лучиков — подвижной игры засыхающей листвы, которая вот-вот облетит, даже толком не пожелтев. Хорошо.
