Через какое-то время встать мне всё-таки пришлось. Зубы начали выплясывать чечётку, ветер, дувший сзади, через влажную кофту пробирал до костей. А дуб был тёплый. Я обошёл его кругом и, спиной прислонившись к коре, стал ждать, пока ветер утихнет. Это перемещение, если не считать, конечно, времени суток, было, как и все прошлые нормальные переходы, — будто попал в зазеркалье: пустой парк, не изменившийся ни на одно деревце, клумбы и дом писателя — всё на своём месте. Тишина и покой, нарушаемые лишь шелестом листвы. Здесь был бы рай, если бы место не находилось в Грани — в чужом мире, мире, где я — подневольный, раб любой души, просящей помощи. Ведь я могу их не только видеть, но и слышать, понимать и исполнять их последнюю волю. Такова моя работа, навязанная природой, навязанная особенностью моих близоруких глаз, за которые меня зовут Всевидящим путником. Поскольку свободно перехожу через границу миров в обоих направлениях, и не только душой, но и телом.
Если вы помните, то первое перемещение я сравнил с дурным сном: есть страх, но притупленный, других чувств, эмоций, тактильных и болевых ощущений нет, ясно осознаёшь исключительно желание проснуться. Этот переход намного легче, так как все чувства и эмоции на своих местах, только не в своём мире. А это меняет многое. Ведь Грань — мир духов, законы здесь тоже на их стороне, даже законы физики, поэтому осязание, обоняние, слух и зрение в Грани не помощники, а порой даже враги. Ориентироваться здесь можно только на внутренний голос, хоть я и не отказываюсь от привычных методов познания: на вид, на слух и на ощупь, всё же места, в которые забрасывает Грань, иногда бывают нестерпимо отвратительны, если разбирать их только с помощью привычных нам органов чувств. Но это я отвлёкся. Теория Грани интересна, её изучают все добросовестные «глазастые», но понять дано не всем и не сразу, главное, что должен уяснить каждый, — не стоит рваться к духам, рискуешь напороться на неприятности.
Как раз в тот момент, стоя под дубом, я вспоминал эти золотые слова, когда внезапно появилась тёмная фигура, двигавшаяся по аллее в мою сторону. Дух. Бежать к нему навстречу, как уже было сказано, не имеет смысла. Если я нужен — он подойдёт сам, нет — пройдёт мимо. И этому я оказался нужен. На расстоянии в метров пять дух остановился, разглядывая меня, щуря фосфоресцирующие серые глаза. Я тоже осмотрел его с ног до головы: мужчина лет шестидесяти, с залысинами на лбу, абсолютно седой, чуть сгорбленный, одетый в тёмный плащ, в тёмных кожаных перчатках, в правой руке лакированная трость. Он поманил меня рукой и направился вглубь парка.
Шли мы молча и долго. В темноте было тяжело ориентироваться, я натыкался на ветки, изранил руки и лицо, хотел зажечь фонарик, но, ощупав карманы, понял: телефон остался в рюкзаке в нашем мире. Призрак, как мне показалось, и сам не знал дорогу, вёл нас по наитию и кругами. Спустя какое-то время мы вышли из тени деревьев к пруду. От него дорога вела вверх по небольшому холму, призрак забормотал. Его нечленораздельная речь походила на какое-то заклинание, я прислушался.
— Разрыв-трава… мертвец… разрыв-трава…
Всё остальное было вне частот воспринимаемых мной звуков.
Идти уже не хотелось, тем более в горку, но Дар Путника тянул за стариком. Наконец мы остановились. В этой части усадьбы я никогда прежде не был: ровная поляна, ограниченная лесом, большой плакат с охотником, растянутый на стенде настолько далеко от меня, что размером он был не больше почтовой марки, налево какие-то постройки хозяйственного назначения и теплица. Тишина. Даже ветер стих, и призрак вместе с ним. И тут началось.
В пальцах покалывало, голова загудела, а свет луны стал болезненным, было желание спрятаться от него, убежав обратно в парк. В глазах забил пульс, казалось, что они с каждым новым ударом надуваются, как мыльные пузыри, и вот-вот лопнут к чёртовой матери, свет тоже начал пульсировать. На ровно освещённой поляне стали выделяться пятнами клочки пустой чёрной земли, поглощавшей свет, и оттого становившиеся всё темнее и темнее. Старик снял перчатку и иссохшим пальцем указал на одну из чёрных дыр в этом бесконечном и безумно ярком море лунного света. Тяжело ступая и проваливаясь в мокрую землю на полботинка, я шёл до ближайшего клочка земли всего пару минут, но по ощущениям целую вечность. Глаза перестали пульсировать, они просто болели, заглушая все мысли, родившиеся тогда в голове. Под конец я стал на четвереньки, поначалу прислонившись лбом к холодной земле, этот холод принёс минутное облегчение, уменьшил боль и дал возможность доползти до чёрной плеши на увядающей голове осенней полянки.
