Поднимаясь на астрономическую башню в ту ночь, я почти попросил его о помощи. Почти готов был рискнуть сделать правильный выбор — спасти родителей, занять свою позицию на игровом поле от лица вашего Ордена, даже заведомо зная, что эта партия для меня закончится плохо. Но очередной плевок судьбы в мою прогнившую душу, смерть, которую я увидел так близко, очередная волна жалости к самому себе, и я снова струсил.
Я так запутался, мне так было страшно.
Всё это давило, словно каменная стена, размазывало, как мелкую букашку, участь которой была уже определена заранее. Ей я и был, несчастный таракан — позор семьи. Поэтому единственное, о чем мог думать с тех пор, так это об окончании всего, и на тот момент мне уже было плевать, выживу я или нет. Это ужасно — осознавать свою ничтожность. И осознание пришло не сразу — оно маленьким тупым ножом снимало с меня по тоненькому слою кожи, обнажая мою настоящую суть, и каждый раз, стоя перед зеркалом, это чудовище смотрело на меня моими глазами, окровавленное чёрной кровью, окропленное гнилью. Смердящий запах, который должен был исходить от тела, принадлежал моей гниющей душе.
Ничтожество и всё, что я совершил, ничтожно.
Я ненавидел себя: зачем жить с этим, а вернее, как? Жизнь не прощает таких ошибок, даже если ты вывернешь себя наизнанку для того, чтобы всё исправить, она не простит. Проще всё прекратить.
Да, я трус. Знаю.
Фенрир. Он так давно хотел добраться до отца, и когда его час настал, когда я почувствовал его крепкий хват на своей шее, такой силы, что ощущал, как пульс бился об его огрубевшую кожу. Когда я уже простился с матерью и отцом, когда подумал, что всё кончено, и мне больше не придется задаваться вопросами и проигрывать, появилась ты и наглым образом отобрала мой шанс. А затем смотрела, как я падаю всё ниже и ниже, как стараюсь откашляться, как хватаю ртом воздух с примесью отчаянья, пытаясь насытить свои легкие кислородом, но удается только захлёбываться в слюнях. Смешно, правда? Ты смотрела, как я отчаянно стараюсь скрыть от тебя свою истерику и слезы, что предательски падали на грязный пол, выдавая всё моё бессилие и убожество, размазывая всё моё аристократическое величие в грязи, уничтожая все те мерзкие и ничтожные взгляды, за которые я лжеборолся. Смотрела, как я в позе эмбриона, прижимаю голову к полу, пытаясь совладать с дрожью. Моё тело накрыла лихорадочная волна, и, казалось, она останется со мной до конца. Ты смотрела, как я просто пытался не сдохнуть. И мне уже было плевать. Почти плевать. Всё же меньшая часть меня, не хотела, чтобы ты видела меня слабым.
Но тебе было все равно. Ты села передо мной на колени, убрав палочку, будто мне можно было доверять и это раздражало. Расцепила мои руки и тёплыми, нежными ладонями подняла мою голову, обхватив лицо, я задохнулся в собственных слезах и слюнях, что капали с моего бледного, грязного лица тебе на ладони. Заглянула в глаза и произнесла таким тихим бархатным голосом, от которого веяло теплом, словно от огня в камине, в холодную зимнюю ночь.
— Всё кончено, Драко, мы победили. Теперь всё будет хорошо.
Ты смотрела мне прямо в глаза, и я видел в них целый мир, мир, который не делился на «мой» и «ваш». Ты сказала «мы», будто я был частью «вашего» мира, будто это не я пытался убить директора, не я впустил их и не я смотрел, как ты корчилась от боли на полу моего дома, сжираемая агонией и выплевывая внутренности на пол! Это было невозможно. Ты не должна была давать мне шанса.
Нет, потому что я всё решил.
Я это не вы.
Но твои глаза… Я видел в них серебристые капельки, приправленные эмоциями, такие отражались в глазах матери, когда я болел или получал травму. Яростью внутри отозвался этот шоколадный взгляд, брошенный на меня сверху вниз. Такой пронизывающий, понимающий, видящий меня насквозь, жалеющий и одновременно такой обнадеживающий и…нужный? Я чувствовал, как успокаивалось сердце, прекращая свой сбивчивый ритм. Холодный туман окутывал белой пеленой, принося ложное спокойствие. Мгновение, и я уже ругал себя за эту мысль. Больше никто не будет мешать моим планам, никто не собьёт меня с пути! А затем память бумерангом отправила в ночь принятия метки, и я возненавидел себя за свою безвольность. За то, что выбрал неверно, за то, что позволял управлять и манипулировать собой. Я всегда знал, что поступаю неправильно, но я же Малфой, а Малфои не признают свои ошибки.
Тошнит.
Но, когда я снова решил избежать ответственности, и, наконец, принять самостоятельное решение, появилась ты и всё разрушила.
