До тех же пор, пока мы снова будем иметь случай возвратиться к разоблачению махинаций, действующих во вред науке и достоинству личного состава гг. профессоров Киевского университета, скажем одно, что все забаллотировки, как те, которые упомянуты в правительственном сообщении, так и те, о которых там позабыто и не сказано, не показывают никакого единообразия в суждениях и действиях Киевского университета. Чего требовали и домогались избиратели от тех, которые имели несчастие получать их избирательную оценку? Если они выше всего ставили ученость и известность людей в ученом мире, то как могли быть отвергнуты советом такие ученые люди, как Деллен, Гогоцкий и Вальтер (ныне исходатайствовавший себе место сверхштатного профессора)? Если ценимы были по преимуществу личные, общежитейские, человеческие достоинства профессора, то этому въявь противоречат другие забракования, и более всех забаллотировка профессора медицинского факультета Алферьева, который хотя не написал особенно замечательных ученых сочинений, но вел свое дело, при знаниях достаточных и при безукоризнейшем, чуть не в пословицу вошедшем беспристрастии и гнушательстве всем, что носит на себе хотя малейшую тень интриги… Этот прямой и открытый человек, способный воздавать должную справедливость заслугам каждого из своих товарищей, не взирая на личные их к нему отношения и отнюдь не мешавшийся ни во что, во что только мог не вмешаться, но не позволявший в то же время передвигать собою, как пешкою, был неудобен по соображениям, совершенно сторонним науке. На него просто нельзя было рассчитывать, что он в ту или другую минуту может быть по произволу сунут туда или подвинут сюда, а минуты эти уже предчувствовались, они уже были близки, и неудобный при них профессор Алферьев был прибран из университета. Повторяем: во всех этих отвержениях так или иначе выжитых из Киевского университета людей нельзя уловить никакой одной, прямо положенной и строго и последовательно проводимой идеи, а виден только какой-то беспокойный подбор к масти, но такой подбор, что говорить о нем, право, почти невозможно, или, по крайней мере, невозможно говорить о нем в этих строках, которыми мы сопровождаем воспроизводимое нами сообщение официальных правительственных органов. Еще раз говорим, что махинации, вызвавшие энергическое вмешательство г. министра в дело замещения вакантных кафедр Киевского университета, составляют уже целую историю, — невеселую, грустную, мало способную внушать молодежи высокие чувства почтения к своим наставникам, — но тем не менее историю, которой нужен свой дееписатель, способный представить ее во всей правде и истине “молодым людям на поучение, а старым на послушание”.
Московская университетская история, вследствие полученной ею большой огласки, пользуется гораздо справедливейшими отношениями к ней общества, чем киевская. Последняя, носясь в реющих волнах молвы, как сказано, несвободна от заслоняющего истину наноса, без которого ничего не передает досужая сплетня. Публика, заинтересованная деяниями господ профессоров Киевского университета, частию обвиняет во всех неурядицах Киевского университта национальную интригу (немецкой партии), а частию заносчивое гордыбаченье партии молодых преподавателей. Что касается до первой догадки, то она в настоящее время едва ли может иметь какое-нибудь место. Действительно, “во время оно”, хотя, впрочем, и не очень давно (в конце пятидесятых годов) между киевскими профессорами русского и немецкого происхождения был некоторый племенной антагонизм. Немцы тогда одолевали русских своим большинством; но той сети нераспутаннейших интриг, с которыми познакомили университет более поздние деятели, тогда не было. Немцы во всяком случае неповинны в том, в чем их довольно легкомысленно упрекают трактующие о киевской университетской распре. Весьма многим из киевских профессоров немецкого происхождения от здешних неладов так же досталось, как и русским: Деллену и Вальтеру воздана одна и та же честь, что Гогоцкому и Алферьеву.
