Единственная форма войны, которую учитывает Маркс, – это социальная война, открытая или скрытая, под названием классовой борьбы. Более того, он выдвигает ее как единственный принцип исторического объяснения. Поскольку, с другой стороны, развитие производства также является для него единственным принципом исторического развития, следует предположить, что оба этих феномена образуют один. Но Маркс не говорит, каким образом они сводятся друг к другу. Конечно, угнетенные, когда они восстают, или низшие, желающие стать высшими, вовсе не думают об увеличении производственных возможностей общества. Единственная связь, которую здесь можно представить, состоит в том, что постоянный протест людей против социальной иерархии поддерживает общество в состоянии текучести, необходимом, чтобы производительные силы могли формировать его в свою пользу.
В таком случае классовая борьба является не действующим принципом, но лишь отрицательным условием. Действующим принципом остается тот таинственный дух, который следит за поддержанием производства на максимальном уровне и который марксисты иногда называют, во множественном числе, производительными силами. Они принимают эту мифологию совершенно всерьез. Троцкий писал, что война 1914 года на самом деле была восстанием производительных сил против ограничений капиталистической системы53. Мы можем долго размышлять над подобной формулой, задаваясь вопросом о ее смысле, пока не будем вынуждены признаться себе, что она не означает ничего.
Впрочем, Маркс был прав, рассматривая любовь к свободе и любовь к господству как две пружины, постоянно приводящие в движение общественную жизнь. Он лишь забыл показать, где же тут принцип материалистического объяснения. Оно не очевидно. Любовь к свободе и любовь к господству суть два человеческих факта, которые можно интерпретировать очень по-разному.
Более того, эти два факта охватывают гораздо больше, чем отношение угнетенного к угнетателю, которое только одно и привлекло внимание Маркса. Нельзя использовать понятие угнетения, не приложив серьезных усилий для его определения, поскольку оно неясно. Маркс не потрудился сделать это. Одни и те же люди в одних отношениях являются угнетаемыми, а в других – угнетателями; или же они могут желать стать угнетателями, и это желание может перевесить желание свободы; а угнетатели, со своей стороны, гораздо меньше думают о том, чтобы держать в повиновении своих подчиненных, чем о том, чтобы подчинять себе подобных. Таким образом, возникает не аналог битвы, где противостоят друг другу два лагеря, а что-то вроде необычайно сложного клубка партизанской войны. Однако этот клубок управляется законами. Но их еще предстоит выяснить.
Единственный реальный вклад Маркса в науку об обществе – это то, что он утверждал необходимость такой науки. Это уже много; это безмерно много; но мы все еще находимся в той же точке. Эта наука по-прежнему нужна. Маркс даже не был готов приступить к ее созданию. Его последователи – тем паче. В названии «научный социализм», которое присвоил себе марксизм, эпитет «научный» не имеет в себе ничего, кроме фикции. Можно было бы попытаться солгать еще грубее; но Маркс и большинство его последователей не имели намерения обманывать. Если бы эти люди изначально не были обманщиками самих себя, то операцию, с помощью которой они обратили уважение современных людей к науке исключительно в собственную выгоду, следовало бы назвать мошенничеством.
Маркс был не способен к подлинному усилию научной мысли, потому что оно его не интересовало. Этого материалиста интересовала только справедливость. Он был одержим ею. Его столь ясный взгляд на социальную необходимость, возможно, приводил его в отчаяние, поскольку необходимость так сильна, что препятствует людям не только добиваться справедливости, но даже помыслить, чтό такое есть эта справедливость. Он сопротивлялся отчаянию. Он непреодолимо чувствовал одно: стремление человека к справедливости слишком глубоко, чтобы допустить отказ от него. Он нашел прибежище в грёзе, где сама социальная материя берет на себя две функции, в которых она же отказывает человеку, а именно: не только исполнять справедливость, но и мыслить ее.
К этой грёзе он приклеил этикетку: «диалектический материализм». Двух этих слов почти непроницаемой пустоты хватило на то, чтобы прикрыть грёзу завесой. Очень забавная, хоть и несколько жестокая игра – расспрашивать марксиста об их значении.
Но если хорошо поискать, для них все-таки можно найти некое подобие смысла. Платон называл диалектикой движение души, которая, восходя к высшей области, на каждом этапе опирается на неустранимые противоречия той области, в которой она находится. В конце этого восхождения она соприкасается с абсолютным благом.
Образ противоречия в материи – это столкновение разнонаправленных сил. Маркс просто-напросто приписал социальной материи то движение к добру через противоречия, которое Платон описывал как движение мыслящего существа, устремленного ввысь сверхъестественным действием благодати.
