Например, врач, которому поручено лечить приговоренного к смертной казни, как правило, не будет слишком мучиться над вопросом, доброе ли дело его лечить. Принято считать, что врач должен попытаться вылечить. В Риме существовала даже мораль использования рабов, согласно которой раб не может сделать зла, если действует, повинуясь своему господину или в его интересах. Понятно, что эта мораль пропагандировалась хозяевами; но она в значительной степени принималась и рабами, и именно поэтому восстания рабов были редкостью, сравнительно с их количеством и тем ужасающим несчастьем, в котором они находились. Во времена, когда война была промыслом, у военных была мораль, согласно которой любой военный поступок, соответствующий обычаям войны и полезный для победы, был законным и добрым, включая, например, изнасилования женщин или убийства детей во время разграблений городов, поскольку позволение, которое давалось солдатам на такие случаи, считалось необходимым для поддержания духа войска. Торговле соответствует своя мораль, в которой кража является преступлением по преимуществу, зато любой выгодный обмен предмета на деньги законен и хорош. Характер, общий для всех этих моральных норм и для всех видов социальной морали, выражен Платоном в категоричной формуле: «они называют справедливыми и прекрасными вещи, носящие характер необходимости, ибо не знают, сколь велико поистине расстояние между сущностью необходимого и сущностью благого»50.
Концепция Маркса состоит в том, что моральная атмосфера каждого определенного общества, проникающая повсюду и сочетающаяся с особой моралью каждой среды, сама составляется через смешение групповых моральных принципов в дозировке, точно отражающей количество силы, которой обладает каждая группа. Таким образом, в зависимости от того, доминируют ли в обществе крупные землевладельцы, или военные, или торговцы, или промышленники, или банкиры, или бюрократы, все оно будет пропитано мировоззрением, связанным с профессиональной моралью землевладельцев, или бюрократов, или военных и так далее. Это мировоззрение будет выражаться повсюду: в политике, законах и даже абстрактных, по видимости бескорыстных спекуляциях интеллектуалов. Каждый будет ему подчинен, но никто не будет этого осознавать, потому что каждый будет верить, что это не какая-то частная разновидность восприятия, а способ мышления, присущий человеческой природе.
Все это в значительной степени правда и может быть легко проверено. Ограничусь лишь одним примером: кража занимает в Уголовном кодексе Франции место, достойное удивления. При определенных отягчающих обстоятельствах она карается более сурово, чем изнасилование детей. Но у людей, составлявших этот кодекс, были не только деньги, но и дети, которых они, вне сомнения, любили; и если бы им пришлось выбирать между потерей части своего состояния и осквернением своих детей, ничто не дает оснований предположить, что они выбрали бы деньги. Однако при составлении кодекса они, сами того не ведая, были всего лишь органами социальных рефлексов; а в обществе, основанном на торговле, кража является антисоциальным поступком по преимуществу. В то же время, например, торговля женщинами есть разновидность торговли; поэтому наказывать за нее затруднительно, а само наказание – мягко.
Однако имеется столь много фактов, по-видимому противоречащих теории, что она была бы отвергнута сразу же после проверки, если не уточнять ее с учетом временнóго фактора. Человек консервативен, и прошлое имеет свойство держаться собственным весом. Например, значительная часть кодекса унаследована от времени, когда торговля была гораздо важнее, чем сегодня; таким образом, в целом моральная атмосфера общества содержит элементы, происходящие от классов, некогда господствовавших, но либо уже исчезнувших, либо более или менее утративших влияние. Но верно и обратное. Как лидер оппозиции, которому суждено стать премьер-министром, уже имеет клиентуру, точно так же класс, пока еще более или менее слабый, которому предстоит вскоре стать господствующим, уже имеет вокруг себя некую заготовку круга идей, которые будут доминировать вместе с ним и через него. Так Маркс объяснял социализм своего времени, включая феномен самого Маркса. Он смотрел на себя как на ласточку, простое присутствие которой предвещает приближение весны, то есть революции. Он был для самого себя предзнаменованием.
