Второй шаг в его попытке объяснения заключался в поиске механизма социального могущества. Эта часть его мысли крайне слаба. Он считал возможным утверждать, что соотношение сил в данном обществе, если абстрагироваться от пережитков прошлого, полностью зависит от технических условий производства. При наличии этих условий общество имеет структуру, которая делает возможным максимальное производство. Стремясь производить все больше и больше, оно улучшает условия производства. Таким образом, эти условия меняются. Наступает момент, когда непрерывность процесса нарушается, подобно тому как вода, постепенно нагреваясь, внезапно начинает кипеть. Новые условия требуют новой структуры. Происходит фактическая смена могущества, за которой через определенный промежуток времени и при более или менее насильственных обстоятельствах следуют соответствующие политические, правовые и идеологические изменения. Переход, осуществляемый в насильственных обстоятельствах, называется революцией.
Здесь есть верная мысль, но, по странной иронии судьбы, она находится в абсолютном противоречии с политической позицией Маркса. Дело в том, что видимая революция всегда происходит только как санкция невидимой, которая уже свершилась. Когда какой-либо социальный слой шумно захватывает власть, это означает, что он уже владел ею негласно, по крайней мере, в очень значительной степени; в противном случае у него не нашлось бы необходимой силы, чтобы захватить ее. Это очевидно, если мы рассматриваем общество как управляемое соотношением сил. Это полностью подтверждает Французская революция, официально, как показал сам Маркс, вверившая буржуазии власть, которой она фактически уже обладала самое позднее со времен Людовика XIV. Это подтверждается и недавними революциями, которые в ряде стран поставили всю полноту национальной жизни под контроль государства. Уже в предшествующий период государство было многим и почти всем.
Кажется, для сторонника рабочей революции из этого следует очевидный вывод: прежде чем пускать рабочих в авантюру политической революции, следует выяснить, существуют ли методы, которые могли бы подвести их к тому, чтобы без шума, постепенно, почти незаметно овладеть значительной частью реального социального могущества; и что необходимо или применять именно эти методы, если они существуют, или отказаться от рабочей революции, если их не существует. Но сколь бы ни был очевиден такой вывод, Маркс его не видел, – потому, что не мог его увидеть, не потеряв того, что было для него смыслом жизни. По той же причине его последователи, будь то реформисты или революционеры, не осмеливались даже смотреть в эту сторону. Вот почему можно, не боясь преувеличения, сказать, что марксизм как теория рабочей революции – ноль.
Остальная часть его теории социальных преобразований основана на нескольких нелепостях. Первая состоит в приложении к человеческой истории принципа объяснения по Ламарку: «функция создает орган», – того принципа, согласно которому жираф так старался дотянуться до бананов, что его шея вытянулась. Это такой род объяснения, который, будучи не способен указать даже начало решения проблемы, создает ложное впечатление, словно она уже решена, и тем самым препятствует ее постановке. Проблема заключается в том, чтобы познать, как именно органы животных оказываются приспособленными к потребностям; дав в качестве ответа предположение, что склонность к адаптации является внутренним свойством животной жизни, мы впадем в ошибку, которую Мольер навсегда высмеял в отношении «усыпляющего свойства» опиума.
Дарвин устранил эту проблему с помощью простого и гениального понятия условий существования. Удивительно, что на Земле есть животные. Но раз они есть, неудивительно, что существует соответствие между их органами и потребностями их жизни, потому что иначе бы они не выжили. Нет никаких шансов, что мы когда-либо обнаружим в каком-либо уголке земного шара вид, питающийся исключительно бананами, которому какой-то прискорбный дефект физического строения мешает есть эти самые бананы.
Здесь одна из тех очевидностей, которые слишком очевидны, и поэтому их никто не видит, пока чья-то гениальная интуиция не сделает их явными для всех. На самом деле она была известна уже грекам, как и почти все наши идеи, но впоследствии забыта. Дарвин был современником Маркса. Но Марксу, как и всем приверженцам сциентизма, сильно не хватало познаний в конкретных науках. Он считал, что поступает как ученый, запросто перенося наивные взгляды Ламарка на социальную область.
Он даже еще более повысил степень произвольности, допустив, что функция создает не просто орган, способный ее выполнять, но к тому же, как правило, орган, способный выполнять ее с наивысшей степенью эффективности. Его социология основана на постулатах, которые при рассмотрении аргументации оказываются необоснованными, а в сопоставлении с фактами – явно ложными.
