Общеизвестно: всякий человек, слишком долго занятый каким-нибудь делом, хотя бы и самым пустяковым, начинает думать, что от него зависят судьбы мира. Да что там: большинство игроманов вам подтвердят, что не просто так часами просиживают у «одноруких бандитов» и уже не ради денег выжидают заветной комбинации в покере. Масса людей бескорыстно вертят кубик Рубика.
Другой британец, Грэм Паркер, собирал его 26 лет и наконец собрал, и очень может быть, что именно это спасло мир от многократно предсказанного апокалипсиса. Человек, собирающий пазл, свято убежден, что с помощью этого занятия гармонизирует собственную семью, страну или мир; что, собравшись вместе, таинственные кусочки приблизят его к разгадке тайны мироздания, потому что, положа руку на сердце, эту тайну все мы чувствуем, только ухватить никак не можем.
Мир был бы почти совершенен, но в нем есть роковой изъян, крошечный конструктивный недочет, cтоит его выправить — и все устроится, и агнцы возлягут с волками. Напомню, кстати, что Тиссо писал эту картину в 1882 году, когда отравилась измученная туберкулезом Кэтлин Ньютон, его любовница и натурщица. Эта картина — легенда о блудном сыне в современном антураже, не просто реквием возлюбленной, но еще и мечта о возвращении к всеобщему, всепрощающему отцу.
В общем, чрезвычайно значимое произведение. Так что можно понять Харриса, немедленно написавшего в фирму-производитель, Falcon Games Ltd, выпускающую пазлы: «Срочно пришлите еще один экземпляр „Блудного сына“, а то у меня некомплект!» И что бы вы думали? Они больше этого пазла не производят, так что и взять роковой кусок негде.
И мир останется не спасенным — в самом его центре зияет роковая неполнота размером с пенсовую монету. Вообще-то сейчас много всего происходит: шахтеры бунтуют, Ходорковский голодает, на Януковича, смиренно склонившего голову, венок падает…
Но мне история Джека Харриса кажется главным и уж точно самым символичным событием года. C ним наглядно, почти демонстративно случилось то, к чему каждый из нас приходит по ходу жизни: пазл собран, а последнего куска нет. И миру по-прежнему не хватает чего-то одного, крошечного, самого необходимого — до полного совершенства.
№ 88, 20 мая 2010 года
Речь пойдет не о знаменитой защите Каро-Канн (черные играют с6), а о трагическом противоречии, в которое уперся не только Каннский фестиваль, но и все мировое кино. ХХ век — а по существу, и все прошедшее тысячелетие — прошел под знаком дьявольской ловушки: человечеству навязывается выбор из двух вещей, которые в действительности друг без друга невозможны.
Противопоставление взаимообусловленного — главный двигатель истории, зашедшей в тупик: свобода или порядок? Демократия или закон? Элитарное или массовое? Расслоение искусства на серьезное (условно артхаусное) и развлекательное (условно кассовое) привело к вырождению обеих ветвей, к появлению кинематографа, который нельзя смотреть без мучительного насилия над собой. В России это заметней, у нас вообще все как-то выпячивается, — но и в мире уже понимают, что авторский кинематограф без увлекательности и высоких бюджетов обречен, а массовый-кассовый все больше напоминает динозавра с гигантскими лапами и во-от такусеньким мозгом.
Я никогда не был на Каннском фестивале, нас и тут неплохо кормят, а потому художественная сомнительность его последних открытий и фаворитов для меня ничем не компенсирована. Обычно-то журналисты ездят в Канны не только за шедеврами, но за атмосферой споров, ставок, сшибок, за лихорадкой местного кинорынка — мне остается чистое кино, и оно меня радует мало. Фильмов из последнего конкурса я пока не видел, но что-то за последние пять лет не помню картины, которая бы получила в Каннах серьезный приз и стала для меня потрясением.
Лучше других «Белая лента» Ханеке, но и она, прямо скажем, не «Скрытое». Можно спорить о том, насколько хорош Вирасетакун, но отчего-то я сомневаюсь, что «Дядюшка Бунми» станет вехой в биографии большинства зрителей. Критики сходятся на том, что это кино для немногих счастливцев. Мне же представляется — хоть я и отдаю себе отчет в консервативности этого взгляда, — что кинематограф не может быть немассовым, что это искусство по природе своей, по самой силе воздействия огромной движущейся картинки, по синтетичности и разнообразию средств, к которым оно прибегает, никак не может замыкаться в элитарности.
Как сказал однажды Евгений Марголит, кино может быть либо церковью, либо ничем. Есть, разумеется, камерный кинематограф, не рассчитанный на гигантские залы, но специфика кино как искусства как раз в том, что самоцельная, априорная камерность ему противопоказана. В России часто сталкиваешься с ситуацией, когда картину видит меньше народу, чем поучаствовало в ее создании.
