— А мы должны много знать. Потому что нам трудно, и мы часто ошибаемся. Например, я сам. В тот момент, когда перед нами стоит задача привлечь на нашу сторону честных рабочих социал-демократов, я избил Балотэ. Если судить об этом поверхностно, меня можно было бы считать невиновным, даже если бы я отдубасил его и покрепче. Но это не так: я очень виноват. Кроме того, я допустил много других ошибок, которые известны партии, а есть и такие, которые пока еще я и сам не осознал. Но в вопросе о станках, товарищи, я полностью прав. Не будем касаться многого из того, о чем говорил здесь товарищ Думитриу. Он говорил хорошо и сказал много интересных вещей. Например, что уездный комитет принял решение о сборке станков на заседании 16 мая. А сегодня у нас 12 ноября. Если бы мы не организовали рабочую охрану у сарая, где хранятся разобранные станки, сегодня мы, действительно, нашли бы там только старое железо. Товарищи, я чист перед партией и готов ответить за любой из своих поступков. И за то, что я отказался ехать в Ширию, и за то, что мой брат породнился с кулаками. Вы все знаете, что означает сборка станков. Эта проблема еще не решена. Я обязуюсь изо всех сил бороться за то, чтобы решение уездного комитета воплотилось в жизнь. Вот все, что я хотел сказать.
— У кого есть вопросы? — поднялся Жилован.
— Когда начнется сборка станков? — спросил кто-то.
— Вот именно, когда? — сказал Дудэу и, нахмурившись, посмотрел в сторону Герасима.
— Может быть, — сказал Жилован, — товарищ Константин Бачиу, представитель Центрального Комитета, скажет несколько слов…
— Да. Совсем немного, — сказал Константин Бачиу и встал. — Я хочу задать тот же вопрос: когда начнется сборка станков? И, кроме того, у меня есть предложение: провести расследование всех обстоятельств смерти товарища Хорвата. Вот все, что я хотел сказать… Пока все.
— Кто еще хочет что-нибудь сказать? Прошу записываться, товарищи, прошу записываться, — сказал Жилован. — Желающих нет? Тогда предоставляю слово товарищу Бэрбуцу, из уездного комитета.
— Товарищи, — начал Бэрбуц вкрадчивым голосом. — Велика сила нашей партии. Ничто не может помешать ее движению вперед, к победе рабочего класса. Все мы многое для себя вынесли из этого собрания. Мы видели, как неправильно, субъективно выступал здесь инструктор уездного комитета, который подошел к вопросу поверхностно, пристрастно.
Крупные капли пота появились на лице Думитриу. Он никак не мог найти платок и ничего не понимал.
— Товарищи, всякий, кто встанет у нас на пути, будет безжалостно раздавлен самим ходом истории. Потому что опора нашей партии — вот эти самые рабочие, мужественные подпольщики, без страха встретившие белый террор и все опасности подполья, своей кровью скрепившие живой фундамент будущего всего человечества. Товарищи, которыми может гордиться партия и рабочий класс. Товарищ Герасим — это чудесный товарищ…
На улице пошел мелкий осенний дождь.
Думитриу ждал Бэрбуца у ворот фабрики, он промок до нитки. Волосы его слиплись, свесились на лоб, а на серые с потертыми коленями брюки капали с галстука красные капли. Вахтер несколько раз предлагал ему войти в будку или хотя бы спрятаться под навес, но Думитриу отказывался: он ни за что не хотел упустить Бэрбуца. Во время заседания он совсем растерялся, лотом, взвесив все происшедшее, понял, что его обвели вокруг пальца.
Бэрбуц задерживался: он остался в зале вместе с представителем из Бухареста и с Герасимом. Думитриу хотел тоже присоединиться к ним, чтобы разъяснить свою позицию, но Бэрбуц сделал ему знак уйти. Только очутившись у ворот, Думитриу понял, что надо было настоять на своем, высказаться в присутствии Герасима и других товарищей. Кто знает, что еще взвалит на него Бэрбуц. Он был убежден, что игра была нечестной. Он и вначале, получив это задание, кое-что заподозрил и еще тогда пытался проверить, но Бэрбуц вызвал его к себе в кабинет и стал ругать, говоря, что хороший активист сначала выполняет задание и только после этого высказывает свои критические замечания. Потом он перестал об этом думать. За его спиной стоял Бэрбуц, уездный комитет, так что он отбросил свое собственное мнение и выполнил поручение до конца. И никогда бы ему не пришло в голову, что именно Бэрбуц подведет его.
Наконец появился Бэрбуц. Лицо у него было красное, потное. Думитриу испытал некоторое злорадное удовольствие: ему, наверное, тоже попало.
Увидев Думитриу, Бэрбуц подошел к нему и взял за борт пиджака:
— Уходи, чтобы тебя не увидел товарищ из Бухареста. Не беспокойся, с тобой все будет в порядке. Иди домой и дней пять не показывайся в уездном комитете. А ну, быстро, пока тебя никто не видел… Можешь рассчитывать на меня.
Думитриу что-то пробормотал, забыв все, что хотел сказать, и повернулся, собираясь уходить. Мгновение он колебался, но Бэрбуц подтолкнул его, и ему ничего не оставалось, как уйти. Он шел один, под дождем, досадуя на себя за то, что у него не хватило духу настоять на своем. «Я трус», — горько сказал он себе и с отвращением сплюнул. Придя в город, он решил пойти к Суру.
