Он кладет трубку, потом идет к окну и отдергивает занавеси; в комнату врываются потоки света. Солнце дробится в лежащем на столе стекле. Крошечные пылинки, как безумные, пляшут в его луче. Полковник растерянно озирается: письменный стол в полумраке выглядел гораздо уютнее; при дневном освещении мебель принимает другие размеры, с трудом пробираешься среди стульев, диванов, шкафов. Как глупо, как бессмысленно прозябать здесь! Хорошо бы очутиться сейчас где-нибудь в горах, в густой тени елей. Во всяком случае, далеко-далеко от людей, от города, от повседневных забот. Уголки губ полковника кривятся в горькой усмешке, усмешке человека, который все поставил на карту и проиграл: «Ясно, господин генерал!» Всегда это: «Ясно, господин генерал!» Точно так же ответил он и тогда, когда в танке переправлялся через Прут, и тогда, когда, усталый, просил должность поспокойнее, где-нибудь в тылу. «Ясно, господин генерал!»
Ничего не было ясно полковнику, он был потрясен, ошеломлен. Ему вдруг почему-то вспомнилась старая нянька, которая пела над его колыбелью. Словно желая отогнать воспоминания, он встряхивается, одергивает мундир, подходит к столу и нажимает кнопку. Протяжный резкий звонок слышен даже здесь, в кабинете. Он похож на сигнал тревоги. Проходит всего несколько мгновений, и в коридоре раздаются равномерные, четкие шаги. Полковник еще раз поправляет мундир, бросает поспешный взгляд на портреты, висящие на стене, словно хочет, чтобы и они одобрили приказ, который он сейчас отдаст.
На пороге появляется стройный молодой лейтенант со светлыми чуть заметными усиками. Щелкает каблуками:
— Здравия желаю, господин полковник!
Полковник меряет его взглядом. Таким и он был в начале своей карьеры: худенький, круги под глазами, но всегда выбритый, напомаженный. А у этого вот оторвана пуговица на рукаве. Можно сделать замечание, но зачем?.. Он досадует и на себя, и на подчиненного, но все-таки сдерживается.
— Всех политических заключенных… — комендант произносит слова медленно, почти по слогам, он хочет видеть, какое впечатление они произведут на лейтенанта, — освободить!
Лейтенант не верит своим ушам. Мгновение ему кажется, что комендант оговорился. Он смущенно улыбается.
— Мне не совсем ясно, господин полковник.
Как бы то ни было, он обязан быть вежливым с начальством.
— Ты что, оглох, лейтенант? Освободить всех политических заключенных. Ясно?
— Ясно, слушаюсь!
Он делает поворот кругом через левое плечо и выходит.
Конечно, и ему ничего не ясно. Никому ничего не ясно, и все же никто никогда не смеет спросить: «Почему?» Полковник хочет вернуть лейтенанта, но не может пошевельнуться. Он стоит неподвижно, руки повисли как плети.
Тревога.
Минуту спустя рота охранников уже стоит в зале перед лейтенантом. Они с изумлением глядят на него. Должно быть, случилось что-то очень важное. А вдруг русские…
— Выполняйте приказ!..
Никогда еще в коридоре не было такого скопища людей. Ботинки стучат по цементному полу, открывается железная дверь.
— Ты свободен, — говорит надзиратель.
Заключенный тупо смотрит перед собой, ему кажется, что все это происходит во сне. Он закрывает глаза, зевает, сонно поворачивается к стене. Надзиратель подходит и трясет его за плечо. Уж что-то слишком вежлив тюремщик: должно быть, это правда.
Толстяк в соседней камере прислушивается. Он не удивляется, его радует этот шум. Оторвав от башмака подковку, он царапает на крашеной двери: «23 августа 1944 года», а внизу неумело рисует серп и молот. Теперь шаги раздаются перед его камерой. Он немного отступает. Кто знает, что может произойти? Человек должен соблюдать осторожность.
Тяжелая тюремная дверь открывается медленно, со скрипом. В этом скрипе есть что-то бесконечно печальное. Надзиратель, старый крестьянин с Западных гор, говорит усталым низким голосом:
— Ты свободен, толстяк!
Схватив надзирателя за лацкан, заключенный притягивает его к себе. Их лица так близко, что они чувствуют дыхание друг друга.
— Что случилось?
Тюремщик испуганно отступает. Он бормочет:
— Говорят, мы перешли на сторону русских…
Небритое лицо заключенного расплывается в улыбке, он хохочет. Видны широкие, как лопата, зубы. Рывок, и кулак попадает прямо в скулу надзирателя. На какой-то миг толстяк испытывает угрызения совести. Но изменить уже ничего нельзя. Стоявший перед ним человек послушно растянулся на полу.
Еще шаг, и толстяк выходит из камеры.
Немногочисленные прохожие даже и не подозревают о той суматохе, которая царит в коридорах тюрьмы. Темный тоннель похож на перрон: двери камер открываются и закрываются, как двери купе вагона. Все бегут, торопятся, никто ничего не понимает. Только толстяк спокоен. Он знал, что иначе и быть не могло.
