Прохожие все куда-то спешат. Они прямо бегут. У одной женщины прорвалась сумка, и на тротуар сыплются овощи. Кто-то говорит ей об этом, но женщине некогда даже обернуться, так она торопится.
Где-то радиостанция «Ильза II» передает последние известия с фронта: «Под Яссами немецкие войска, попавшие в окружение, в течение четырех дней оказывают героическое сопротивление».
Все знают, что Яссы уже освобождены.
На вокзале в зале ожидания не протиснуться. Особенно человеку довольно плотной комплекции. Все же заключенный пробирается сквозь толпу и выходит на перрон. В эту минуту железнодорожник вывешивает на крыше склада красный флаг. Толстяк смотрит на флаг, и лицо его расплывается в улыбке. Улыбка у него необычная: лицо становится еще шире, глаз почти не видно, только узкие щелочки. Пожалуй, он даже не улыбается, а смеется. Если бы толстяк не торопился, он бы не ушел отсюда, так и стоял бы возле флага и улыбался или собрал бы всех, кто был в зале ожидания, чтобы и они полюбовались этим зрелищем. Ему досадно, что есть люди, которые в эти торжественные минуты стоят за лотками и торгуют мятными конфетами. Так бы, кажется, и дал пинка вон тому типу, который, лежа на цементном полу, играет в двадцать одно с безногим инвалидом в военной форме. Но сейчас некогда заниматься разъяснительной работой. Перебегая через пути, толстяк совсем запыхался. Давно уже ему не приходилось так много двигаться. И все же он не сдается и находит наконец товарный состав, на котором мелом написано «Тимишоара — Арад». Присмотревшись хорошенько, он видит в голове состава несколько пассажирских вагонов и бежит туда. Резкий свисток извещает об отправлении. В последнюю минуту толстяк все же успевает вскочить на подножку вагона. То ли он слишком устал, то ли ему хочется подышать свежим воздухом, но только толстяк так и едет на ступеньках.
Все чаще, чаще перестук колес. Дома, строения попадаются все реже, и вот уже до самого горизонта, насколько хватает глаз, расстилаются бескрайние поля. Тянутся бесконечные нотные линейки телеграфных проводов, нагоняя сон. Вместо нот — птицы. Толстяк начинает напевать, тихонько, словно про себя. Эту песню он услышал на мосту. Колеса подхватывают мелодию, отстукивают тот же ритм.
Прямоугольные участки, засеянные кукурузой, полоски земли медного цвета, поля зеленого клевера как бы накручиваются на ось колес. Забавная оптическая игра, грациозный танец природы.
Вдруг кто-то хлопает его по плечу. «Какого черта!» Толстяк поворачивается и видит усатого человека в железнодорожной форме. «Никак контролер».
— Ну, чего тебе?
Лицо усача принимает официальное выражение, и он показывает компостер.
— Предъявите билет!
— У меня нет билета, — говорит пассажир и с невинным видом пожимает плечами.
— Тогда слезай! — И чтобы придать больше убедительности своим словам, усач толкает его ногой.
Шпалы мелькают так быстро, что, кажется, между ними нет промежутков. Под ступеньками все сливается в одну сплошную бесцветную ленту. Толстяк с силой сжимает поручни, затем, рассердившись, встает во весь рост. Усач напуган этим толстым великаном. Он становится вежливее:
— Ну, тогда я составлю акт.
И он действительно достает из кожаной сумки несколько листков бумаги, вынимает из-за уха огрызок химического карандаша, слюнявит его и строго спрашивает:
— Фамилия?
— Хорват, — отвечает толстяк.
— Профессия?
Эти формальности кажутся Хорвату смешными. Несколько часов назад все в мире перевернулось, а этот железнодорожник продолжал автоматически, упрямо выполнять свой долг, словно ровным счетом ничего не произошло. Что ему сказать? Что он прядильщик?.. Может быть, контролер никогда и не слыхал о такой профессии… У толстяка мелькает мысль. Он улыбается:
— Политический заключенный.
Пассажиры на площадке смеются.
Контролер смущенно покашливает, потом, рассердившись на столпившихся вокруг пассажиров, требует и у них билеты.
Хорват снова опускается на ступеньку. По-прежнему навстречу бегут шпалы, с той же быстротой сменяют друг друга телеграфные столбы, а мысли текут все медленнее, все спокойнее. Лица товарищей по заключению блекнут в памяти, отступают, проносящиеся мимо поля теряют свои очертания, расплываются. Причиной тому сон или слабость, наступившая после долгого напряжения. В общем, это одно и то же. На стуле против камеры мелодично похрапывает ночной надзиратель; в длинных тюремных коридорах раздаются шаги хромого священника, словно танцующего вальс, из соседней двадцать седьмой камеры слышится сухой чахоточный кашель заключенного, его голос похож на голос прислуги Бухольтца с улицы Фенешан, где когда-то жил Хорват. Как он ни старается, он не может представить себе ее лицо: помнит только, что у нее был чересчур выпуклый лоб и волосы песочного цвета. В свободные часы, примерно после четырех, закончив мыть посуду, она выходила на балкон и, приподымая кончиками пальцев подол, напевала: «Adié, adie, mein kleiner Gardeoffizier, adie…»[2]
