Этот вопрос появился именно тогда, возле горящей Сальбунии, и навсегда остался пропитан гарью и запахом смолы. И он же протянул ощутимую нить от прошлого к настоящему в Мирменделе.
Когда он метался, пытаясь в сумраке, дыме и сутолоке разыскать свою женщину. Когда зрение, что становилось все лучше, внезапно опять подвело, а разум, как назло, подсылал одну за другой иллюзии прошлого — павшую Сальбунию, синие глиняные стены, кричащих женщин, распростертые на мостовых тела…
Когда мелькавшие мимо факелы вооруженных миремов перестали что-либо значить, как и мольбы Трис в одно ухо — уходим, мастер, вы задохнетесь, она не могла попасть туда, просто не могла. Тогда как он ясно слышал ее голос, короткий вскрик при их расставании, полный страха, отчаяния, мучительного одиночества в толпе, несущейся вместе с обезумевшими лошадьми куда-то во тьму — сноп рассыпавшихся искр, опрокинутый светильник, сизые тени жрецов, пытающихся загасить пламя своими одеждами…
Когда он почти отчаялся, пытаясь найти ее, ногу свело болью, все в голове перемешалось и перепуталось, стало трудно дышать, словно раны открылись все до единой — все, когда-либо полученные. И упали на него с насмешливо-смеющимися небесами: полнолунием, синими облачками, по-южному яркими августовскими звездами. Все было здесь: разоренные стоянки, изнасилованная Триссиль, еще безымянная, вспоротый живот Учителя, смерть брата, предательство Мори, собственный предсмертный хрип, все длящийся, длящийся — пока не превратился в новую жизнь, второй шанс.
Когда забившись под дно какой-то покосившейся телеги, вцепившись в оси колеса обеими руками, измазанная в пыли и грязи, смотрела с земли на него его жена, Сонаэнь Орта.
*
— Девочка моя, — дрогнувшим голосом позвал ее Ниротиль. Она отвернула лицо.
— Прости меня, — непривычно громко попросила со слезами в голосе, — я не должна была… все побежали, и я испугалась, что споткнусь.
— Ты меня напугала. Ты меня так напугала, Господи! Я думал, всё, живой тебя не увижу. Не плачь.
— Я потеряла ваш кошелек, — жалобно всхлипнула Сонаэнь, и тут уже Ниротиль не выдержал — ткнулся лицом в ее волосы, принялся осыпать ее руки беспорядочными поцелуями, шепча всякие милые глупости. Умоляя забыть проклятый кошелек, и тем более, не пытаться вспомнить в точности, сколько там было денег, и каких больше, медяков или серебряных ногат. Сонаэнь же, некрасиво всхлипывая, прижималась крепко к его груди.
Герои саг выносили с пепелища возлюбленных на руках, и плащи вились по ветру за ними. Ниротиль хромал, поддерживаемый своей рыдающей супругой, кривился при каждом шаге и проклинал тот день, когда согласился зваться полководцем Элдойра.
*
После полудня Ниротиль, Трис и Ясень молча разглядывали повреждения от огня. Пригласивший их по-соседски накануне жрец едва выжил, спасая из храма какие-то реликвии, и никто из пришлых воинов не сомневался, что причиной поджога стало сближение между жителями Мирмендела и захватчиками.
Скорее всего, поджигатель действовал импульсивно, в противном случае, он нашел бы лучшее время и место для своего деяния.
— Местные, — высказался, наконец, Ясень, — фанатик какой-нибудь.
— А не сами эти… жертвоприносители? — поежилась Триссиль, — может, он нас сюда и позвал-то, чтобы… сжечь там?
Воительница все еще находилась под глубоким впечатлением от рассказа о самосожжениях вдов. Ниротиль покачал головой. Он вспоминал то, как Дарна Патини намекал на выгоду «дружить» с миремами. Знать бы еще, что он подразумевал под дружбой.
Пожалуй, стоит уточнить.
Обжитой постоялый двор, где останавливались жители Флейи и ее послы, казался внезапно выросшим фруктовым деревцем в еловом лесу. Ниротиль и сам не смог бы сосчитать, сколько похожих трактиров объездил и обошел в жизни. Слишком тесная коновязь, второй этаж, пристроенный над первым немного криво, хиленькие лестницы — знакомый кусочек Элдойра в окружении южной пестроты.
Судя по всему, правда, это был кусочек Флейи, а не Элдойра. Конюх ни слова не понимал на срединной хине, зато на флейском диалекте изъяснялся почти без акцента.
Присмотревшись, Ниротиль обнаружил, что говорил трактирный служащий с полураздетой особой, спрятавшейся в тени навеса.
«Могу поклясться, она из самых чистокровных флейянок, — не смог не улыбнуться полководец, — но, спроси любого из ее родни — будут клясться с пеной у рта, что в их народе невозможно дотронуться до девицы до свадьбы, а все проститутки города — засланные лживые шпионки, призванные развратить молодежь…». Почувствовав на себе взгляд, девушка в тени повернулась боком, давая возможность оценить свою красоту.
Южное платье выгодно подчеркивало удивительную прелесть точеной фигурки.
— Ты зря надеешься на что-то, парень, она никому не дает, кроме… о. Извините, мастер войны.
— Извиняю, — улыбаясь, ответил Ниротиль, щурясь в сторону того флейянца, что старался протиснуться вдоль стены незаметно, — доложите господину Патини, что я желаю аудиенции с ним.
— Мы непременно передадим ему, — раздалось со второго этажа. Против солнца смотреть было тяжело, и полководец почти ничего не видел.
