— Трис, я знаю.
— Не знаешь, твою душу, Тило! — она бросила на него короткий яростный взгляд и вновь отвела глаза; обведенные красными кругами, воспаленные, они блестели подозрительной влагой, — ни хрена горского ты не знаешь!
Ответить ей он не мог — он не знал нужных слов. И ее глаза, огромные, страдальческие — Триссиль никогда прежде так не смотрела, тая что-то очень глубокое, невообразимо огромное, чего Ниротиль никогда не видел прежде. Не замечал.
— В общем, я с ней не буду больше говорить, и под одну крышу не войду, — скомканно завершила ружанка свою речь, оставляя в покое свои браслеты, — если бы я пообещала — вот Весельчак просил, но я отказала — верность, то это уже навсегда.
— Или пока не надоест, — попробовал пошутить Ниротиль, сжимая ее горячую руку. Она слабо улыбнулась, моргая медленно и тяжело выдыхая.
— Или так. Но не за спиной. Не в тайне. Бедный ты дурак, капитан. Молодой. Доверчивый. И дурак. Потому что…
— Договоришься, — но нежным пожатием руки он обещал, что слова останутся их общей тайной.
— …потому что веришь тем, кого любишь. А надо любить тех, кому веришь, — и с этими словами он разжал пальцы, но только для того, чтобы опустить руку ей на лоб.
— У тебя снова жар. Я позову Сегри. Наверное, все-таки зараза попала…
Она печально смотрела в сторону, когда он уходил.
Тревожный северный ветер раскачивал петли на виселицах. Флейя оставалась непокоренной. Асуры говорили, с гор она похожа на рассеченное сердце. Мирмендел был залит солнцем, выжигающим посевы на корню, плохо обустроен, но он стоял тысячи лет недвижим, не возводя стен и крепостей.
Он так и остался незавоеванной территорией.
И, думая об оставленных Руинах в самом сердце вражеской страны, Ниротиль поклялся, что однажды он или завоюет город миремов — или погибнет, пытаясь. «Если им угодно будет назвать это войной с язычниками, пусть, — горячо пообещал себе Тило, — да, я был ранен и слаб, я думал, что смогу жить без войны, они звали меня „Миротворцем“, но — клинком или словом, хитростью или правдой, я буду воевать. Я останусь в строю».
С ним будут Линтиль, Ясень, и Трис, конечно. Она поможет понять, зачем и для чего Сонаэнь закрывала его собой от Лияри. Она все объяснит. Когда выздоровеет. У них будет время все исправить. А Сальбунию они забудут.
Ниротиль дышал в болящие от холода пальцы, глядя в сторону своего шатра, когда его осенило. Он поспешил назад к госпитальерам, споткнулся, ногу не вовремя свело болью.
У палатки наблюдалось некоторое неожиданное столпотворение — был даже Хедар, уже вставший на ноги. Полог подняли изнутри, Ниротиль оттолкнул Ясеня, занявшего проход:
— Трис, лиса ты долбанная! Сейчас же отправимся отсюда к нашей стоянке! Там не будет Орты, она в парадном шатре, я ведь там сам теперь не живу! Я…
— Она умирает, мастер, — встал на его пути Сегри, — боюсь, больше я ничего не могу сделать.
========== В память подранков ==========
Очередные сумерки. Очередной день в ожидании. Письма от Правителя, письма с несуществующей родины — родственники жили кто где, и половину их писем Ниротиль мог выбросить, не читая: они все равно писали одно и то же.
Еще один вечер у костра, перед Дворцом, во враждебном мраке Флейи. Из-под тента за ним послышался тихий возглас. Полководец приподнялся, тревожно вслушиваясь.
— Еще дышит, — легла на его плечо рука Ясеня, и он опустился на край бревна вновь.
— Неужели из-за одного ожога можно умереть? — спросил притаившийся под тентом Пастушок Азу. Ясень окинул его хмурым взглядом.
— Можно. От укола булавкой можно умереть, надо лишь знать, куда и как колоть. Командир, лучше бы тебе поспать. Третий день ведь.
— Еще раз подсунешь снотворное — заставлю с землей сожрать, — бесцветно отозвался Ниротиль.
…Ниротиль привык к штурмовым войскам с детства. Он еще помнил себя семилетним мальчишкой — помнил свои игры на перекрестках чуть севернее Сабы, где широкие степные дороги были проезжими круглогодично, или по крайней мере, большую часть года. Для босоногих и чумазых детей не было радости больше, чем встретить случайно проезжающего рыцаря — иногда они забредали на восток от Сальбунии, настоящие рыцари, в доспехах, на больших красивых лошадях.
Были и воины-кочевники, но они всем отличались от закованных в тяжелые латы и броню рыцарей: они двигались легко, сами могли взобраться в седло, говорили на ильти и редко носили кольчуги в повседневной жизни.
И они редко умирали на перекрестках сабянских дорог, как порой этой случалось с заплутавшими раненными рыцарями западных княжеств.
Веселой толпой, борясь с брезгливостью и страхом, окружали умирающего или умершего мальчишки, осторожно пытаясь палочкой открыть его забрало, а если повезет — утащить наплечник или другую деталь доспеха.
Ниротиль помнил то странное чувство, поднимавшееся от живота выше, чувство между страхом и ожиданием, когда он заглядывал в просвет забрала или под шлем и иногда видел глаза — еще живого, еще в сознании, воина.
