Как бы ни был он силен в степях, в чистом поле, под большими стенами осажденных городов, политика требовала более тонкого ведения боя, осторожных поступков и долгого размышления над каждым жестом и словом.
Выбирая между саблей и пером, Ниротиль предпочел бы саблю, всегда. Об этом он поведал Ясеню, но оруженосец, всегда соглашавшийся с ним или молчавший, снова удивил его — как когда-то при знакомстве с Сонаэнь.
— Времена тех битв прошли, дай Бог, — категорично высказался Ясень, — Великая Смута в прошлом.
— Великая, может, и в прошлом. Но ты посмотри на то, что в настоящем!
— Брат Тило, если ты хотел умереть в сражении, тебе это почти удалось, — взгляд Ясеня был чист, тверд и выдавал непоколебимую уверенность в каждом слове, — но Всевышний решил, что тебе предстоит нечто большее и вернул тебе жизнь.
— Припаси слова для храма, святоша, — буркнул Ниротиль.
Внутренне он соглашался с оруженосцем. И раз за разом вечерами останавливался у закрытой двери в покои леди Орты, желая поговорить с ней — и всякий раз отступал.
Наконец, десять дней спустя — десять дней идиотских ревизий, напряженного ожидания вестника из Элдойра и бесмысленных тренировок новобранцев, которых нужно было чем-то занять, Ниротиль был полностью разбит.
Снова и снова мысли возвращали его к той самой ночи — ночи, когда он сделал ей больно, потому что хотел этого, впервые в жизни по-настоящему хотел. Хотел ее унизить, запугать, оскорбить; хотел дать ей почувствовать ту самую пропасть, что разверзлась перед ним, когда ее бесчувственной принесли с пира в его комнаты — и измена была открыта.
Малодушно он даже рад был никогда не узнать о ней. Затем мысли полководца подходили к черте, где Дека Лияри непременно воспользовался бы интрижкой с его леди, чтобы развязать войну — даже если он и отказывался это признавать.
А еще была Триссиль. День ото дня ей становилось лучше, но слова ее о том, что она не войдет живой под одну крышу с «этой женщиной» слишком впечатались в память Ниротиля. Он почти суеверно боялся последствий ее обещания — не зря ее имя было «Правдивая».
Наконец, прибыли вести из Элдойра; Советник появился с личным письмом Правителя Гельвина. Ниротиль не узнавал большую часть лиц, что явились с ним вместе, но в нынешние времена это было привычным делом. Из рук Советника Ниротиль принял сверток с письмом обеими руками. Черный бархат означал добрый знак — мужчина боялся увидеть красный или серый.
Ясень напряженно следил за глазами своего командира. Лицо Ниротиль сохранял спокойным. Под конец письма вздохнул, передал его оруженосцу.
— Бри, Цаур, за мной. Сато Младший мне нужен с парой своих ребят. Пусть десятник Сабир выставит оцепление у площади. Идем, брат Ясень. Навестим Наместника.
*
Мало кто отказался бы от удовольствия жить всегда в обстановке, окружавшей бывшего Наместника в заключении. Лиоттиэль не планировал бросать Лияри в каменный мешок где-нибудь в подвалах особняка, но был бы рад каким-то образом сделать остаток жизни Деки менее терпимым.
Его остановило не только вероятное прибытие Советника — избранные лично королем, они только и делали, что разъезжали по городам и княжествам всего Поднебесья, тихие тени, не выставляющие свою силу напоказ, если и имеющие ее. Ниротиль чувствовал тошноту при мысли, что ему опять придется выгораживать разошедшихся дознавателей, оправдывать пытки и избиения — он устал от этого.
Как и от собственной жестокости, предупреждающей упреки в трусости.
И все же злость засела тяжелым комом в горле, а в сердце вонзила глубоко свои стальные когти ненависть, когда Дека Лияри встретил его стоя, не согнувшись под весом цепей, что сковывали его по рукам и ногам.
Конечно, с него сорвали его многочисленные украшения, проверили его одежду, отняли обувь, но босой, небритый, в сероватой пыли, самообладания Наместник не утратил и признаков страха не являл.
Ниротиль поднял руку с письмом.
— Советник приехал из Элдойра. Здесь твой приговор и твое дело. Ознакомишься?
— Это важно? — Дека склонил голову, словно позабавленный, — сделай мне одолжение: изложи суть.
— Ты умрешь. Завтра.
Звякнули цепи, продетые через кольца в стени. Дека понимающе поджал губы, словно улыбаясь, покивал в задумчивости, настоящей или притворной — сложно было сказать.
— Двое старших твоих сыновей будут казнены с тобой.
Даже тень улыбки покинула лицо Лияри, но он кивнул вновь.
— Твои жены и дочери сохранят свои имения и имена, опекунство над их имуществом берет на себя Советник — он стоит за дверью и ждет своей очереди. Твой третий сын будет помилован. Как не участвовавший в заговоре. Его зовут… — полководец уточнил в письме, — Левр. И все? Просто Левр?
— Это имя дома на суламитской хине, — безжизненно проговорил Дека, — он учится. Он очень одарен от природы. Мы отправили его отсюда давно, еще в детстве… Там он остался. В Мелтагротском университете. Ты же знаешь, что такое Университет? — он не удержался от подначки, — читают, например, изучают науки и искусства.
