— Его счастье, что он тоже на месте погиб, — продолжил рассказ отец, — иначе бы я своими руками его… эту гниду… задушил бы… он бы у меня…
— Семен Николаевич, — перебила его Анна, — а что случилось с Василием?
— Его в больницу отвезли, — слегка отстраненно ответил Мельников. — Он в себя не приходил. Долго. Больше месяца. Просто как будто спит. Вот вроде живой. А вроде и не живой совсем. Бледный такой. Худой весь. Будто покойник. Только дышит ещё.
Он нервно выдохнул и продолжил:
— Я лучших лекарей выписывал. Лучших целителей. Всё обещал, что попросят, лишь бы Васенька мой проснулся. А они только руками разводили. Не знаем, дескать, ничего сделать не можем. Не получается ничего. Только ждать. И я ждал. Ждал и молился, денно и нощно. И вот однажды чудо случилось. Он открыл глаза.
— Но дальше что-то произошло? — спросила Анна.
Мельников кивнул.
— Он сначала очень слаб был, но тут целители ему помогли. Василий быстро окреп, говорить начал. Только не узнавал никого и ничего. Даже меня не признавал. Боялся всего. Не понимал, где находится, как ему не объясняли.
Сердце Глеба сделало несколько слишком быстрых ударов. Мысль о том, что судьба Василия была так схожа с его собственной, растревожила ум, будто раскаленной кочергой поворошили.
— Говорил он что-то? — спросила Анна.
— Ерунду какую-то только. Что-то в том роде, дескать, будто с другого света вернулся. Так-то оно и было, вроде, целый месяц в себя не приходил.
Глеб заерзал на стуле. Казалось, он единственный кто сейчас действительно понимал, что же на самом деле случилось с сыном Мельникова. Но говорить об этом было, увы, нельзя.
— Я у всех целителей спрашивал, — продолжал свой рассказ Семен Николаевич. — Одни говорили, это нормально после такой продолжительной болезни. Пройдет, опомнится, главное уход, забота и покой. Другие только руками разводили. Так мол и так, смерть матери и сильная травма головы повредили мозг. Психика неустойчивая. Может придёт в себя, а может и нет. Сеансы нужны, реабилитация. Да только не помогало ничего. Я уже и домой его отвез и по всем врачам свозил, да все без толку. Не узнает никого. В доме родном, будто в глухом лесу плутает. Всё горячился, рассказывал только без конца про то, как с того света вернулся. Чушь какую-то бессвязную городил про свои видения.
— Какие видения? — спросила Анна.
— Не помню, — Мельников пожал плечами. — Мне его слушать больно было. У вас дети есть свои?
— Нет, — ответила она.
— Тогда вы меня не поймете, что значит слушать этот сумасшедший лепет от своей родной кровиночки. У меня сердце разрывалось, каждый раз.
— Что вы сделали дальше? — перебил его Глеб, которому очень не хотелось, чтобы Мельников сейчас смог припомнить рассказы сына о других мирах. Кто знает, куда мог завести этот разговор.
— Насоветовали мне бабку одну. Может, дескать помочь, когда человек умом повреждается.
— Это и была Дарья Ивановна? — спросила Анна.
— Она самая. Ведьма чертова. Я к ней сына свозил. Она его осмотрела глазом своим черным, что-то руками помахала, чуть что не обнюхала всего. Говорит, демон в твоего сына вселился, Семен Николаич.
— И вы поверили? — не удержался Глеб.
— Как тут не поверишь, когда родной сын ведет себя, будто сам не свой? Поверил. Она говорит, ритуал надо провести. Демона, дескать, изгнать. Только тут, говорит, в городе энергетика, якобы, не та. Потоки магические и вся эта ваша колдовская чушь, не понимаю я в ней ничего. Послушал её. Отвез сына к ней в избу, тут неподалеку от Парогорска, на болотах….
Анна и Глеб быстро переглянулись.
— Они там заперлись и Лукина, ведьма старая, то ли ритуалы свои крутила, то ли беседовали о чем-то несколько часов.
— Это помогло? — спросила Анна.
Мельников надолго задумался, потом неопределённо пожал плечами.
— Можно и так сказать. Он тише стал, спокойнее. Не приставал ко всем со своими бреднями про другой свет, иной мир. Только…
— Что?
— Будто всё равно так никого и не узнавал. Только вид делал. Всё изучал, запоминал. Словно всё ему в диковинку было. Понимаете? Словно маскировался.
Его передернуло, будто от мороза.
— Книги начал изучать. Выписывал десятками. Потом пропадать куда-то стал. Уедет куда-то, вернётся, и не говорит где с кем был.
— Почему вы были недовольны? — спросила Анна. — Если вашему сыну стало лучше.
— Не поймете вы. Нет у вас детей. А я на Васю смотрел. И не узнавал. Будто мой сын. А будто вовсе и не он. Другой человек. Сердцем словно чуял что-то, как смотрю на кого-то, кто на себя только кожу моего сына натянул.
Анна изумленно изогнула бровь, глянула на Глеба. Тот почувствовал только острый приступ жалости к этому человеку, который просто любил своего сына и пусть только в душе, пусть никому не говоря о своих сомнениях, но чувствовал правду.
— Вот теперь и нету моего Васи. Совсем нету, — пробормотал Мельников, схватил коньячную бутылку, отпил из горла. — Ни Агнессочки моей. Ни Васеньки. Мне-то, старику, зачем жить самому теперь?
— Мы можем обыскать его кабинет? — осторожно спросила Анна. — Это может помочь в следствии.
Мельников сунул руку в карман, достал ключ, бросил его на стол.
