— Из карманов всё вынуть, — привычно забубнил охранник. — Вещи будут возвращены после освобождения или переданы родственникам после казни. Шнурки, ремни, подтяжки, галстуки сдать.
Глеб хмыкнул, неспешно растер затёкшие запястья, затем вынул шнурки.
— Нет у меня больше ничего.
Охранник сноровисто обыскал его, кивнул:
— Располагайтесь, — сказал он и пошёл на выход.
— Эй, — окликнул его Глеб. — А где мой адвокат? Когда мне будут предъявлены официальные обвинения? Дадут ознакомиться с материалами дела? Я сам сотрудник полиции, кто-то уже сообщил о задержании моей начальнице?
Этот факт не произвёл на конвоира никакого впечатления.
— Ничего не знаю, разберутся.
С этими словами он вышел из камеры, захлопнул дверь. Трижды громко щёлкнул замок. Глеб тяжело выдохнул, взъерошил волосы, осмотрел свою новую обитель. Маленькая камера с ледяными серыми стенами, всего лишь два шага в одну сторону и четыре в другую. Небольшое зарешёченное окно под самым потолком. Узкие деревянные нары с тонким тюфяком, набитым, судя по всему, гнилой соломой. Подушка, больше напоминающая тонкий серый блин, и колючее дырявое одеяло.
Глеб опустился на кровать. В голове роилась тонна мыслей, буквально сбивая одна другую, так что не получалось сосредоточиться ни на чём конкретном. Приняв единственно возможное решение, что утро вечера мудренее, он скинул ботинки, кое-как завернулся в одеяло и заснул.
Утро облегчения не принесло — всё происходящее не оказалось лишь дурным сном. Глеб зевнул, глянул на тусклые лучи солнца, пробивающиеся сквозь решётку окна. Кроме как сходить с ума в этой крошечной комнатушке других дел как будто не было вовсе, так что Глеб попытался снова заснуть, но сон, как назло не шёл. Через несколько часов он услышал резкий удар в дверь камеры и открылось маленькое окошко возле пола. Откинулась небольшая дверца и на неё чья-то узкая бледная рука поставила миску с кашей, в которую была воткнута деревянная ложка.
— Завтрак, — послышался через дверь голос. — Забирай шустрее.
Глеб забрал миску, повозил ложкой в клейкой серой массе каши. Выбирать всё равно было не из чего, так что зажмурившись и стараясь не вдыхать её сомнительный аромат, начал быстро поедать завтрак, стараясь глотать не прожёвывая, лишь бы, не дай бог, не почувствовать в полной мере этот вкус. Это неприятное действо хоть как-то скоротало ещё несколько минут, потому что когда ложка стукнула о пустое дно, снова наступила смертная скука.
Ещё примерно через час в окошко возле пола просунулась та же бледная рука и голос потребовал вернуть посуду. Глеб на своей шкуре начал чувствовать, что ощущают люди, запертые в одиночке. Ещё и суток не прошло, как от невозможности с кем-то поговорить, спросить совета, поделиться сомнениями и планами, хотя почитать что-то, голова буквально начинала разрываться от мыслей. Он начал ходить по камере взад-вперёд, разговаривать сам с собой, отжиматься и приседать, лишь бы хоть чем-то занять тело и разум. Неизвестность сколько его тут продержат, только сильнее сводила с ума.
Неожиданно в тюремном коридоре снова послышались шаги. Слух Глеба, обострённый уже до невозможности жадно ловил эти звуки, а когда в замке заскрежетал ключ, сердце, казалось, и вовсе выпрыгнет из груди.
На пороге, однако, стояла не Анна Витольдовна, а очередной угрюмый охранник.
— На выход, — сказал он. — Прогулка.
Внутренне ликуя, Глеб вышел из камеры, и только что не пританцовывая пошёл вслед за конвоиром. Снова длинные петли коридоров, разделённые решётчатыми дверьми, и вот, наконец, открывается последняя, впуская в тюрьму серое осеннее солнце, показавшееся Глебу самым тёплым и ослепительным.
Он вышел в небольшой внутренний дворик тюрьмы, во все легкие втянул прохладный воздух. В окружении кирпичных стен по вытоптанной и утрамбованной земле прогуливались десятка два человек. Кто-то был ещё в гражданской одежде, кто-то уже в серых робах и круглых шапочках. Глеб внутренне радовался возможности пройтись более чем на четыре шага подряд, видеть солнце, да что там, может и поговорить с кем-то, как пёс, которого хозяин, наконец, взял на прогулку в парк. Но внутри жгло какое-то странное чувство. Что-то было не так. Глеб усилием воли задавил в себе эту бесполезную эйфорию от свежего воздуха, и сосредоточился на том, что пыталось ему сигнализировать подсознание.
Мысль кристаллизовалась очень быстро. Из всего коридора, полного других камер, на прогулку вывели только его одного, все остальные двери были закрыты. Глеба передёрнуло, он резко оглянулся. Возможно, именно эта секунда и спасла ему жизнь, потому что у себя за плечом он успел увидеть бесшумно подкравшуюся фигуру в серой робе и быстрый выпад от пояса вверх чего-то металлически блеснувшего на солнце.
