— Сиди! — сказал он. — Ты не понимаешь.
— Что не понимаю? — улыбнулась она.
Он разозлился, покраснел еще больше. Она действительно ничего не понимала. Света попыталась снова встать, он толкнул сильнее. По кабинету, освещенному простенькой казенной люстрой, поползли черные тени сомнения. Она не отрывала глаз от его лица. Матвей старался не встречаться с ней взглядом.
— Что случилось? — спросила она. — Что с тобой?
— Ничего. Завтра тебя отпустят.
— Отпустят? Это что, похищение? — недоверчиво улыбнулась она. И вдруг поверила. — Но почему?..
— А мне-то что? — сказал он. — Это ваше семейное дело. Атаманше нужны деньги, а твой отец ей хоть и обещал, да все никак не торопится. Вот она и решила его так поторопить. По-семейному.
— А ты?..
— А я?.. Да, и я. Мне тоже надо думать о будущем.
— Не верю, — сказала она, — так не может быть. Это сон, сейчас я проснусь, и все будет нормально.
Света зажмурилась изо всех сил, даже прикрыла глаза ладонями. На внутренностях век зажглись темные звезды. Одна, крупная, похожая на комету, мерцая, прошла наискосок через весь экран внутреннего зрения — и растаяла. В комнате слышались звуки, от которых ей хотелось отрешиться: постукивание, шаги, торопливый шепот. Света открыла глаза; Матвей нес от закрывшейся с металлическим щелчком двери тяжелый пакет с продуктами. Все казалось нереальным, словно во сне. Или даже так — реальность выглядела гораздо хуже самого гадкого сна. Света несколько раз провела рукой по лицу, словно надеясь магией жеста стереть то, что уже никогда нельзя будет вытравить из памяти.
— Хочешь поесть? — спросил Матвей, выкладывая на стол продукты из пакета, с которого, опадая и кривляясь, смотрела на нее Пугачева. — Все равно делать нечего, только ждать.
Он прошел в комнату отдыха и скоро вернулся с несколькими стаканами. Ополоснул их под краном в туалете. Среди принесенных сторожем продуктов была бутылка водки. Он открыл бутылку и плеснул в стакан.
— Хочешь выпить? Легче станет.
— Легче не станет! — выкрикнула Света. — А ты напейся, может, забудешь, что натворил!
Она злобно посмотрела на него, надеясь увидеть в его глазах раскаяние. Взгляд ее утонул в синих, сейчас почти черных глазах Матвея, в которых не видно было и тени мысли.
— Лучше бы ты меня убил! — выкрикнула она. — А может быть, еще успеешь убить!
Матвей, стараясь не слушать ее злых слов, налил себе еще водки. Выпил, как пьют воду, — без вкуса, лишь бы утолить жажду. Сел в одно из кресел и закурил. Он смотрел то на огонек сигареты, то на свернувшуюся в своем кресле маленькую фигурку Светы. Она словно бы хотела отгородиться от всего происходившего в комнате уже тем, что старалась занимать меньше места. Его глаза потемнели еще больше. Даже отведя взгляд, он продолжал видеть ее полные злых слез глаза, выбившиеся из прически локоны волос, тонкой спиралью лежавшие на шее возле ушей, худенькую почти ангельскую фигурку — и подумал, что не предвидел, что будет так трудно пережидать все вместе с ней. Ему хотелось оправдаться.
— Она мне вчера сказала — твоя тетка сказала, — что, если я не соглашусь, она все равно попросит это сделать кого-нибудь другого. Может быть, кого-нибудь из бандитов Варана. Она сказала, что все равно у нее выхода нет, ей либо в петлю, либо получить деньги. Лучше доверить это мне, чем другому. Я же тебе все равно ничего плохого сделать не могу. Даже если бы захотел.
— Я сейчас расплачусь, мне так тебя жалко! Ты, выходит, еще и спас меня!
Матвей ее не слушал. Он вспоминал свой вчерашний разговор, но уже не с Атаманшей, а с Графом. Именно Граф говорил ему все то, что он сейчас хотел передать Свете.
Вчера, выйдя от Атаманши, они вдвоем прошли в кабинет Графа. Усадив Матвея в кресло, Граф ловко, как всегда ловко делал любое дело, разлил коньяк в стаканы — грамм по сто, не меньше. Заставив выпить гостя, выпил сам, сел напротив и стал говорить. Кроме тех слов, что Матвей уже передал Свете, он сказал еще многое. Он сказал то, о чем Матвей и сам не мог не думать, только прятал от себя эти мысли. А теперь, будучи сказанные другим, они казались еще более справедливыми.
— Ты сам посуди, — говорил Граф, прикуривая сигарету и щурясь сквозь огонек, — оглянись вокруг и посуди, в каком мире мы сейчас живем. Это же Чикаго тридцатых годов, это даже хуже. У них хоть полиция была купленная, но за порядком следила. А у нас милиция сама в бандитов превратилась. Или просто следит за всем происходящим, но не вмешивается. Потому что себе дороже. А сверху никто не требует работать.
Граф усмехнулся и попытался на лету поймать неизвестно откуда взявшуюся черную ночную бабочку. Та ударилась о его ладонь, мягко отлетела и пошла метаться по комнате, разбрасывая — то тут, то там — огромные и маленькие осколки своей тени. Граф еще раз усмехнулся и вновь разлил в стаканы коньяк.
