Из-за глыб песчаника показались монахи-миссионеры. Они продвигались неспешно, но уверенно и без малейших признаков усталости. Не говорили между собой, не смеялись, – просто шли, преодолевая расселины, карабкаясь на скалы и обходя заросли колючек. Лица их выглядели бледными и сосредоточенными, а глаза мерцали зеленым огнем. Во главе отряда двигался настоятель, опираясь на посох, и его тощая фигура в просторной черной сутане напоминала огородное пугало, но далеко не столь безобидное.
Гумбольдт обнажил шпагу – единственное оружие, которое у них имелось.
– Да поможет нам Бог! Без боя мы не сдадимся!
Шарлотта с ужасом следила за тем, как монахи подступают все ближе и ближе к ним. В бесчувственном молчании этих бывших людей сквозило что-то зловещее. Они не проявляли ни эмоций, ни признаков утомления. Несмотря на жару, на их лицах нельзя было заметить ни капли пота. Машины, сделанные из песка и стекла, которые ничто не может остановить.
Вот они уже у последнего подъема. Еще немного, и…
Шарлотта подняла камень поувесистее, и в то же мгновение рядом с беглецами, разворачиваясь на лету, упала веревочная лестница, сплетенная из растительных волокон. Гумбольдт быстро взглянул наверх – лестница достигала двадцати метров в длину, но того, кто сбросил ее с нависавшего над площадкой в скалах выступа, не было видно.
– Наверх! – крикнул он. – Живо! Женщины вперед!
Элиза среагировала моментально. Ухватившись за нижнюю перекладину, она начала ловко карабкаться вверх. За ней последовали Шарлотта и Оскар. Гумбольдт вернул клинок в ножны и начал подъем, когда монахи-миссионеры сообразили, что добыча ускользает. Удвоив усилия, они понеслись по каменным осыпям, глухо рыча, словно одержимые. Одному или двум удалось-таки схватиться за конец веревочной лестницы и проползти по ней несколько метров, когда Гумбольдт, не колеблясь, одним ударом шпаги перерубил веревки ниже той ступени, на которой стоял сам.
Не издав ни единого звука, эти существа вместе с обрывком лестницы рухнули на камни и остались лежать неподвижно. Уцелевшие задрали головы и провожали взглядами беглецов. В их глазах пылало зеленое пламя.
Шарлотта едва дышала.
– Ужас, – наконец проговорила она. – Еще мгновение, и они бы схватили нас.
Оскар дернул ее за рукав и указал вперед. Там, где заканчивался выступ скалы и высился новый скальный обрыв, стояла темнокожая девочка-подросток. Ее темная кожа блестела на солнце, в волосах позвякивали металлические пластинки. На девочке была длинная пестрая юбка, на ногах – кожаные сандалии, а в руках – палка. Через ее плечо была переброшена сумка, сплетенная из тонких кожаных ремешков, оттуда выглядывала довольно безобразная собачонка. Слева от нее находилась еще одна веревочная лестница, исчезавшая между выступами скал где-то высоко над их головами.
– Это та самая, из мертвого города, – прошептал Оскар.
Девочка не произнесла ни слова – только с опаской смотрела на четверку незнакомцев. Ученый присел на корточки и протянул руку.
– Как тебя зовут, малышка?
Она немного помедлила, а потом назвалась:
– Йатиме Бунгера.
– Йатиме? Красивое имя. А меня зовут Гумбольдт. Карл Фридрих фон Гумбольдт. – ‘Умбольт?
– Совершенно верно. А это мои спутники: Элиза, Шарлотта и Оскар. Да, чуть не забыл Вилму, – он потянулся к рюкзаку Шарлотты.
Оттуда вынырнул длинный клюв, а потом и растрепанная головка с глазами-пуговками. Йатиме удивленно подняла брови. Она осторожно приблизилась и легонько погладила киви по голове. Вилма серьезно осмотрела девочку, потом из лингафона раздался ее воркующий голос:
– Йатиме…
От изумления девочка раскрыла рот. Потом зажала рот рукой и хрипло рассмеялась.
– Сиги со канага! Сиги со канага! – воскликнула она. Слова были странными, но звучали мелодично. – Ама, дудугону…
Гумбольдт указал на песика:
– Это твоя собака?
Девочка посмотрела на приятеля и кивнула.
– Джабо.
– Джабо? – Гумбольдт подмигнул Оскару. – Видишь? Иногда можно обойтись и без лингафона. Тебя зовут Джабо, дружок? Какой же ты худенький! – Он хотел было погладить песика, но блеснувшие острые зубы и злобное рычание остановили его. Гумбольдт отдернул руку. – Похоже, он не любит нежностей.
– Это и я понял, – ухмыльнулся Оскар. – А теперь попробуй переубедить его на латыни.
Гумбольдт покосился на сына и снова обратился к девочке. Хлопнув себя по груди, он слегка поклонился:
– Йатиме, я сердечно признателен тебе. Ты выручила нас из большой беды. Но не могла бы ты теперь проводить нас к своим родителям? Я бы с удовольствием с ними познакомился.
Девочка уставилась на него с недоумением. И только когда Гумбольдт указал наверх, на ее лице мелькнуло понимание. Ухватившись за ступеньки второй лестницы, она начала подниматься наверх, а путешественники последовали за ней. Оскар должен был подниматься последним и не смог удержаться, чтобы не бросить последний взгляд на преследователей.
