– Сочувствую, – сказал Гамаш. – Судья хочет сделать как можно больше, пока не начнется пекло.
– Тогда мне тем более нужно поспешить. Вы остаетесь на ночь?
– Наверное. Еще не решил, – ответил Гамаш.
– Тебе помочь? – Жан Ги поднялся вместе с Анни.
– Я пойду, – сказала Рейн-Мари. – А вы двое оставайтесь. Наслаждайтесь выпивкой. Обед минут через сорок пять. Лосось на гриле. Вы придете? – спросила она у Мирны и Клары.
– Я не против, – сказала Мирна. – Если только ты не собираешься закрыться в своей мастерской и закончить картину.
– Умираю со смеху, – заявила Клара. – Обед – это здорово. Мы вам поможем.
Перед тем как они ушли, Арман обнял Рейн-Мари. Он надеялся, не слишком крепко. Закрыл на секунду глаза, вдыхая ее запах старых садовых роз. И Оноре.
Жан Ги поцеловал Анни и Рей-Рея.
Он едва сдержался, чтобы не шепнуть Анни: забирай Оноре и уезжай в город. Если бы он сделал это, в головы американцев могло бы закрасться подозрение, и в результате все закончилось бы очень плохо.
За их столом остались только Рут и Роза. Старуха попивала виски, а Роза запрыгнула на стол и отправилась к Бовуару. Он крякнул, когда утка спрыгнула со стола ему на колени. И устроилась поудобнее.
Арман, приложившись к стакану с пивом, увидел уезжающую машину Лакост. Рейн-Мари с Анни, Мирной и Кларой, державшей на руках Оноре, вышли в золотой вечер. Рейн-Мари остановилась, нагнулась и вырвала сорняк в саду перед домом.
Она показала сорняк Мирне, и та захлопала в ладоши. У них это стало дежурной шуткой, появившейся в первый год жизни в деревне, когда Рейн-Мари и Гамаш пропололи весенний сад, но вскоре выяснилось, что сорняки остались, а почти все многолетники вырваны с корнем.
Мирна стала их садоводческим гуру. Арман улыбнулся, глядя на них.
– Я смотрю, женщина-политик с мужем вернулась, – сказала Рут. – Она заходила ко мне сегодня днем.
– Правда? – удивился Жан Ги. – И зачем?
Антон вышел из кухни и завел разговор с американцами.
Он положил что-то им на стол. Исписанный лист бумаги.
– Сообщить, что меня производят в кавалеры ордена Квебека.
– Это замечательно, Рут, – откликнулся Арман. – Felicitations.[52]
Молодой глава картеля жестом пригласил Антона присоединиться к ним. Повар с удивлением покачал головой, показывая, что у него работа в кухне. Но взгляд американца заставил Антона передумать. И он сел.
– В кавалеры? – переспросил Жан Ги. – Кавалер – это рыцарь на лошади. Вы ничего не перепутали?
Гамаш видел Матео и Леа в дальнем углу бистро – они тоже следили за Антоном и американцами. Леа повернулась к Матео и что-то сказала ему. Матео отрицательно покачал головой.
Потом Леа посмотрела прямо на Гамаша. Посмотрела так неожиданно – даже не дала ему времени отвести глаза. Он знал, что если сделает это сейчас, то будет выглядеть как человек, пытающийся что-то скрыть.
И он выдержал ее взгляд и улыбнулся.
Она не ответила ему улыбкой.
Жан Ги и Рут обменивались оскорблениями, хотя слезящиеся глаза старой поэтессы смотрели не на Бовуара, а на Гамаша.
Арман устроился на своем стуле, закинув ногу на ногу, то ли прислушиваясь к голосам вокруг, то ли не слушая их. Он держал стакан холодного пива – вознаграждение после трудного дня в свидетельском кресле. Он явно пребывал в расслабленном состоянии. Но Бовуар догадывался, что чувствует сейчас Рут.
От Гамаша исходило какое-то излучение.
Неужели ярость? Потому что страхом это определенно не было.
И наконец Бовуар понял, что на самом деле это крайняя степень спокойствия.
Гамаш был центром притяжения в этой комнате.
Независимо от исхода, бомбардировки прекратятся сегодня вечером. Война закончится.
Лакост свернула на старую лесовозную дорогу в километре от деревни. Дорогой много лет не пользовались, и подлесок успел превратиться в лес. Ветки деревьев царапали, скребли и скрывали ее машину от посторонних глаз.
Лакост открыла багажник, надела боевое снаряжение. Тяжелые ботинки, шлем с камерой. Сунула автоматические пистолеты в карманы на липучке, прицепила пояс с патронами. Ее пальцы действовали уверенно со знакомым снаряжением – карабины, защелки, ремни, проверка. Еще одна проверка.
Она позвонила мужу в Монреаль, поговорила с детьми. Пожелала им спокойной ночи, сказала, что любит их.
Они уже подросли и теперь стеснялись повторять слова любви.
И не повторили.
Когда ее муж снова взял трубку, Лакост сказала, что сегодня ей предстоит поработать допоздна, но она вернется домой, прежде чем он успеет соскучиться.
– У нас же есть «Пиноккио»? – спросила она.
– Книга? Наверно. А что?
– Ты не думаешь, что было бы хорошо почитать ее детям на ночь?
– Нашим детям? Они из этого уже выросли. Они хотят смотреть «Ходячих мертвецов».
– Не позволяй им, – сказала она и услышала его смех.
– Я буду ждать тебя, – сказал он.
И хотя она всегда говорила ему, чтобы не ждал, он ее непременно ждал.
– Я тебя люблю, – сказал он.
– И я тебя, – ответила Лакост. Ясные, обдуманные слова.
Потом она отключилась и убрала телефон в бардачок, а служебный засунула в кармашек на липучке.
